Нам уже пора - Вика Козлова

только вдвоем, если не считать усатого охранника, дремлющего в кресле на входе. Лампы в дальних углах опен-спейса гасли. Начальница покашливала в своем отгороженном оргстеклом «кабинетике». Вадим все ждал, когда она наконец подойдет.

В один из вечеров подошла. Он снова чувствовал ее духи – они пахли как упавшие на землю, забродившие, червивые сливы. В груди екнуло и зашевелилось. Волна пробудилась. Она шипела, как парацетамол в стакане.

– Как ты вообще? – спросила начальница.

Вадим не мог дышать. Вскочил. Она попыталась задержать его, кинулась своей сливовой душнотой. Вадим схватил ее за руки.

На следующий день звонил эйчар, бубнил про этику, неподобающее поведение и комплаенс. Вадим даже не сразу понял, что его уволили.

Без работы стало совсем туго. Деньги у него были, откладывал, но он не знал, что делать со свободным временем. Нужно было привести в порядок резюме, вспомнить пароль от аккаунта на сайте с вакансиями. Можно было убрать в квартире, заняться бегом, вернуться к старому хобби – когда-то увлекался столяркой и делал табуретки, картинные рамы и однажды даже комод.

Все это было не то. Вдобавок волна никак не могла угомониться и не давала ему, Вадиму, покоя. Все важные дела потеряли смысл, ни на что не хватало сил. Волна указывала ему на что-то, но Вадим не мог разобрать на что именно.

Однажды вечером Вадим гулял в бархатной темноте местного бульвара.

Вдалеке он увидел лиловое пятно, – сначала он подумал, что это очередная зрительная галлюцинация, но пятно было слишком красивым. Оно показалось ему магическим или инопланетным. Вадим раньше никогда не видел такого цвета – переливчатого, нежного, но одновременно яркого. Вадим пошел, поплыл на этот свет. Он был заворожен.

Свет подмаргивал, и манил, и трансформировался в конце концов в буквы Б, А, Л, И, С, П, А. Вадим толкнул дверь и вошел, звякнул дверной колокольчик. Пахло пряным дымом, и играла мягкая музыка.

– Здравствуйте, вы к нам? – спросила очень ухоженная стареющая блондинка из тех, кто подбирает цвет накладных ногтей к теням и сумочке. Она отдаленно напоминала его бывшую начальницу, и Вадим поежился.

– Я… не знаю, – решился сказать честно.

– Ну, значит, к нам, – хихикнула ухоженная. Вадим не мог понять смысл ее высказывания. – Сейчас как раз есть окно на полтора часа. Вам обычный или с камешками?

Вадим нашел себя спустя несколько минут в еще более темном, совсем небольшом помещении с ритуальным столом посередине. Ухоженная сказала строго: «Раздевайтесь» – и ушла.

Может, сладкий дымок, что наполнял помещение, был с примесью опиатов?

Как заколдованный, Вадим расстегнул ремень, пуговицу на джинсах, ширинку, стянул через голову футболку, снял трусы. Подумав, снял и носки тоже. Дверь открылась, и что-то защебетало. Смугляночка махала на него руками, отводя взгляд, хихикая и издавая звуки птичьего пения. Вадим понял, что трусы стоило оставить.

Трусы вернулись на законное место, смугляночка осторожно приоткрыла зажмуренные глаза, чтобы в этом убедиться. По щебетанию Вадим не понял, смущена она или возмущена, зато по жестам стало ясно – надо залезть на стол и лечь вниз лицом.

Для лица в столе была предусмотрена обитая тканью дырка. Сквозь эту дырку Вадим видел сначала только отделанный «под дерево» пол, а потом увидел две крошечные ножки во вьетнамских тапочках. Ножки были в носках, и носки эти неловко смялись, пуская в себя тапочную перепонку.

Носки были розовые, на обеих щиколотках висели нитки с бусинами.

– Все гуд, мистер? – услышал Вадим.

Кто вы, хотел он спросить, а потом почувствовал прикосновение прохладной руки к собственной горячей спине и забыл язык, на котором разговаривал.

Вокруг Вадима росло и ширилось лиловое пятно, оно перетекало и таяло и в своей сердцевине имело лицо.

– Все гуд, мистер? – спросило лицо, не издавая ни звука.

Волна внутри сладко разлилась, заливая, притушивая всегдашние боль и напряжение.

Вадим провалился куда-то вниз и вправо, в бархатную темноту. Видел, как в темноте промелькивают звезды, и знал, что, в отличие от них, у темноты нет возраста. Темнота была до того, как они родились, и останется после того, как они погаснут. Темнота не была опасной, она была всепоглощающей. Она съела и Вадима, и его болезнь, и все воспоминания, она отмотала Вадима на самое начало, поставила на ноль и разрешила начать все заново.

Вадим очнулся от нежного, колокольного «ми-истер, все гуд?» и долго, с большим трудом фокусировал взгляд. Он лежал на спине – когда успел перевернуться? – и на него, перевернутое, смотрело смуглое плосконосое лицо. В черных глазах полыхнуло лиловым.

– Кто вы? – спросил Вадим шепотом. Лицо улыбнулось.

Он начал приходить регулярно. Сначала совершил ошибку – повторил визит без записи и попал к самой обыкновенной массажистке с именем Као и мягкими, кофейного цвета руками. Као носила вьетнамки на синие носки, делала массаж бодро и сильно, но это было приятно, да и только. Вадиму же хотелось большего.

Нет, не хотелось – это была жизненная необходимость. После того, самого первого, визита он шел домой в пустынных сумерках, оглушенный и тихий. Только дойдя до дома, понял, что чувствует себя превосходно: желудок, голова – все прошло. Ни тремора, ни холодного пота. Впервые за месяцы Вадим почувствовал в себе энергию. Волна сыто молчала. Это ощущалось как свобода. Он был готов петь.

После неудачной попытки и грубых рук Као, на ресепшене Вадим узнал, что имя его избавительницы – Пу.

Пу – это похоже на выдох, высвобождение воздуха, на звук, с которым семена белого одуванчика отделяются от сердцевины.

Вадим стал записываться именно к Пу. Она работала по понедельникам, средам, пятницам и воскресеньям. Вадим приобрел абонемент и приходил к ней каждый ее рабочий день. Администраторша, которую, как он тоже выяснил, звали Марина, хвалила Вадима за постоянство и внимание к своему здоровью. «Все, что меньше двух раз в неделю, – это так, баловство, – говорила она. – Но я вам советую еще попробовать к Кетут, мужчины обычно обожают Кетут».

Вадиму не нужна была Кетут, ему нужна была только Пу, его Пу. Хотя мог ли он считать ее своей? Каждый раз, приходя в душное, прокуренное сандалом помещение и помещая лицо в обитую тканью дырку, Вадим перемещался в пространство, где не существовало ничего принадлежащего ему, ничего чьего-то. Он плыл по безвременной и безграничной бархатной темноте, ничего не ощущая, – и это было великолепно.

Вадим путешествовал там годами, тысячелетиями, он ничего не боялся, так как знал, что в этой тьме не один. Где-то там, впереди или позади, неважно, есть лиловый свет и лицо, которое найдет его и спросит: «Гуд, мистер?»

Вадим возвращался обратно