Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

— Чаво балабонишь?.. — с трудом поворачивая язык, пробормотал владелец шинели. На большее сил не хватило, и он снова уткнулся лицом в грубое рядно изголовья.

Рыжий парень, цепляясь за железные прутья, спустился вниз, полез под койку, втиснул плечи между мешками, занимавшими все подкоечное пространство.

По углам твиндека зашевелились. Поднялись над койками головы — стриженые и лохматые, русые и черные. Невысокий парень в блестящем кожане выбросил из-под тряпья босые ноги. Зашагал вразвалку, сохраняя равновесие, присел, тронул рыжего за плечо.

— Плюнь, Огонек, не переводи кровь на воду…

Огонек вылез из-под койки, уселся напротив. Парня в кожане — Ивана Костырева — он уважал за немногословие и спокойную точность речи, свойственную рабочим людям.

— Как?.. — Иван кивнул на парня под шинелью.

— Кровью блюет… Дней пять назад еще веселый был. Смеялся. «Остановите, говорит, пароход, я дальше пешком пойду». А теперича все. Скис… А чего это море на всех разное влияние имеет?.. Ты вроде ничего и я тоже…

— Не знаю.

Подлезли к говорящим еще трое парней. Подал голос сосед сверху:

— Так это не море, а чертов суп! Настоящее море знаешь какое? Синее, доброе… Я видел, — рассказчик свесился с койки, на пухлом лице заиграла улыбка. — Раньше нас, мелкую босоту, как только снежком дунуло, в Тюмени не найдешь. Под вагон, в собачий ящик, либо на висячий плацкарт — и поехал в Крым. Лежишь на горячем камне возле какого буржуя и ждешь, как купаться пойдет… Я и на Сахалин через Крым поехал.

— Чево?

— Так меня чека на какой-то станции сняло. Кругом степь, что ладонь. Дали по шее, привели в допр. Повезли в детдом. Думаю — удеру! Присмотрелся — ничего. Кормят, столярному делу учить начали. Подрос — в ячейку вступил. На Восток ехать первым записался…

— Ехал выходит в Крым, а попал в Нарым! Хо-хо-хо! А на песочке-то рядом с буржуем, небось, лучше?

— Дура ты, баба! — обиделся рассказчик. — Сам иди полежи.

На пароходе не хвастались. Удивить тут кого-нибудь было невозможно. Что из того, если толстомордый Сашка Козлов беспризорником объехал всю Россию? Тю, невидаль! Колька Пономарев, стонущий сейчас под шинелью, поймал своими руками Ваську-Свиста, отъявленного бандита, грозу всей губернии. Кулацкую пулю врачи так и не вытащили из Колькиных ребер. Ничего, сказали, мясом обрастет.

«Тобольск» впервые за всю свою многотрудную историю скитаний по дальневосточным морям стал комсомольским общежитием. Его трюмы, твиндеки, каюты и даже палубу забили горластые, сильные парни в полушубках, шинелях, буденовках, кепках, обмотках, сапогах, солдатских ботинках. Было их пятьсот.

А свела ребят одна судьба. Чем бы ни занимался комсомолец — снимал резцом тонкую стружку с детали, пахал землю, рубал уголек, гонялся за бандитами или выдавал талончики на дрова — в туманном Питере, в бойкой Москве, в залитой грязью Рязани, в раскаленном Тифлисе, — приходил комсомольский секретарь, созывал ячейку, говорил, словно гвозди вколачивал: «Нужно овладеть северной точкой — Сахалином. Призывает партия. Путевки дает комсомольский ЦК. Нужны трое крепких парней. Я поеду четвертым».

Что знали они тогда? Песню о бродяге, который бежал с Сахалина звериной узкою тропой? Вставали, подтягивали ремни, бросали слова, увесистые, как кирпичи. Ревниво оглядывали товарищей, отбирали самых надежных.

После собрания бежали по домам, по общежитиям. Искали в читальнях карты, рассматривали остров, похожий на диковинную рыбу. Сначала он казался маленьким. Потом прикидывали: от головы до хвоста не меньше, чем от Питера до Москвы.

Сеньку Емельянова отец-сапожник по пьяной лавочке ударил за Сахалин в лицо колодкой. Сын только утерся, но вечером завязал в узелок книжки, пару белья и утек ночевать на фабрику. Прибегала мать, плакала, но Сенька домой так и не вернулся. Спал на тюке с очесами, харчился перловым супом в столовке.

Не болело сердце и в вокзальной толпе. Провожали комсомольцев здорово, на перронах говорили речи о гидре империализма, о железных пролетарских рядах, клеймили социал-предателей, рассекали воздух сжатыми кулаками. Басовито рявкали, тонко растекались гармоники.

Сенька стоял в сторонке с матерью. Стыдно было, хоть провались! Другие в это время руки жали подругам в красных платочках — поцелуй, как буржуазная привычка, был отменен, — а у Сеньки вся фуфайка промокла. Так и не уразумел он причину материнских слез.

Паровоз потащил теплушки на Восток. Убегали назад телеграфные столбы, медленно плыли по горизонту горы, дышала пылью высохшая степь. Потом лес пошел по обеим сторонам полотна.

На остановках мчались за кипятком, дразнили усатого машиниста, пили горьковатый сибирский медок, спорили с торговками.

Расторопная бабушка, нагружая оловянной ложкой картошку с луком на капустный лист, полюбопытствовала:

— Куда вас столько молодых, родненькие? Уж не в солдаты, чай?

— На войну, бабуся! С мировым капиталом! Лорда Керзона знаешь? — деловито ответил туляк Спиря, подхватывая свою порцию.

— Ох, паря… — бабка так и присела.

На ходу начала заседать ячейка. Как ни оправдывался хитрый Спиря, что имел он, де, в виду, войну с помощью топора и лопаты, вынесли ему выговор «за распространение ложных, панических слухов среди проезжающего населения». Постановили: решение довести до каждого комсомольца.

Ехали в общем весело. Пели песни. Чаще всего — «Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка…» Нашелся поэт — ростовский «фабзаяц» Митька Крикунов. Написал стихи, в которых назвал комсомольцев кочегарами коммунистического паровоза. Стихи понравились. По ногам холодный ветер трепал на теплушках кумачовый лозунг — «Освоим дальневосточный форпост!»

Долго стояли на Байкале, покупали связки копченой селедки — омуля. Тот же Митька сказал, что Байкал — самое глубокое озеро на свете. Не поверили, спросили:

— А ты мерял?

За Байкалом дорога пошла петлять на манер змеиного хвоста между гор, называемых по-местному — «сопки». Паровоз, надрываясь, плевался паром. Вагончики тянулись за ним, как девчата в хороводе.

На двадцатые сутки приехали во Владивосток. Город красивый, хоть и чудной. Улицы все горбатые, дома друг на друга лезут, ярусами стоят вокруг большой бухты.

Кинулись купаться. Крестьянский сын Василий Васильев из-под Калуги скинул быстро одежонку, шлепнул себя по животу и бросился в бухту, как в родную Муньшу. Захлопал в воде руками, словно курица крыльями, вытаращив глаза, полез обратно.

Сидел на песочке, отплевывался, долго удивлялся:

— Ох, и горькая, холера! Отчего?..

Состав загнали в тупик. Повисло на дверных проемах выстиранное бельишко. Разноцветные гирлянды приманили местное жулье. У хитреца Спири украли кованный железом сундучок со всем имуществом и деньгами, выданными на проезд.

Туляк промолчал. Боялся, что за вторую оплошность совсем выпрут из коллектива. Вставал чуть свет, уходил в порт, грузил уголь, мешки с цементом, бревна, зарабатывал на пароходный билет. Парни проследили его утренние походы, поймали, намылили шею за недоверие к товарищам, и с миру по нитке собрали Спире новое «приданое».

Члены бюро комсомольского поезда