Искатель - Тим Волков

Так и сделать. Написать, послать гостиничного мальчишку… Если не будет времени лично зайти.

Судя по всему — не будет. Слишком много надо успеть!

Выйдя на площадь, я купил местных газет и подозвал извозчика:

— Эй, эй, любезный! На Губернаторскую гони, в Горное… Там обождешь, а потом… Потом, пока не знаю, куда.

— Сделаем, барин! Н-но!

* * *

Англоязычный оригинал предоставленной Иртеньевым «справки» в Управлении выдавать отказались.

— Понимаете, дорогой господин Громов, при всем желании — не могу! — привстав за конторкой, Совестнов прижал ладони к груди. — Вот ей-Богу, не могу, увольте! По инструкции оригиналы никому выдавать не положено. Строжайше запрещено! Ну, копию ж мы вам сделаем! Уже к вечеру будет готова.

— Мне бы, знаете ли, художественную… — быстро пояснил я. — Может быть, художник сможет сделать это в «присутствии»? На это счет у вас запретов нет?

— Вообще, в инструкции на это счет ничего не сказано, — честно признался чиновник.

Я тут же справился и о художниках, поскольку в газетах никакой информации не нашел.

— А, Аркадий Львович? Никого на примете нет?

— Художник-то? А, знаете, имеется!

Чуть вытянутое худощавое лицо коллежского секретаря вдруг потеряло все свое казенно-присутственное выражение, озарившись не миг самой доброй и какой-то домашней улыбкою.

— Николенька, сын мой, прекрасные рисунки делает! — похвастался Совестнов. Акварелью, знает, карандашом… Недавно через Кунста две пачки цветных в Германии заказали, у «Штадлера». А куда деваться? Коль есть такой талант… Николенька все альбомы барышням-гимназисткам разрисовывал! Да что там альбомы, картину знаменитую изобразил — «Последний день Помпеи»! Гости пришли, думали — подлинник. Потом, правда, кто-то скал, что у господина Брюллова картина гораздо крупнее.

* * *

— Говоришь, в Хабаровку? — потеребив небольшие усики, переспросил Филимон Кузьмич. — Признаться, я и сам туда собрался. Вызывают, так сказать, с докладом… Да я и сам с удовольствием прокачусь! Заодно и ваши запросы отправлю с оказией. В Хабаровке то американцев куда как больше…

— Да я вот думаю — скатаюсь и сам, — я повел плечом и щелкнул пальцами. — Не знаю, как объяснить, но… Понимаешь, хочется все самому! Раньше, чем официально вызовут. Посмотреть, увидеть… Отыскать этого Иртеньева… или тех, кто его знал.

— Да я б для тебя глянул!

— Э, Филимон Кузьмич, — негромко рассмеялся я. — Пароход, я узнавал, там только три дня стоять будет. А потом — назад. Тебе бы за три дня свои-то дела успеть сладить!

— А вот это — верно, — кивнув, Пантелеев задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Там, правда, потом можно с попутными баржами. Но, это ж сколько времени займет. Ого-го!

— Вот и я о том!

Потерев руки, я глянул в окно. Погодка стала повеселее, выглянуло солнышко, и небо засверкало совершенно прозрачною синевой, каковую, верно, различали лишь одни художники и поэты.

— Тем более, не так и долго получится, — убеждал я непонятно кого — себя или следователя. И, в обоих случаях, непонятно — зачем. Завтра отплытие… дней восемь, а то и еще меньше — неделя — туда, столько же — обратно. Там три дня. К Яблочному Спасу как раз и вернемся. Каюту на двоих и возьмем! Первым классом…

— А вот это бы хорошо! — одобрительно покивал Пантелеев. — А то ведь Бог знает, какой там еще попутчик будет. Неделю каюту делить! Да, кстати… Об Иртеньевых этих…

Следователь чуть помолчал и продолжил:

— Знаешь, Хабаровка — городок небольшой… А если совсем прямо сказать — маленький! Меньше пяти тысяч человек — точно. Так вот, я там какое-то время жил… И такую фамилию — Иртеньевы — вообще не слыхал ни разу! Кабы услыхал, так точно запомнил бы.

— Э, Филимон Кузьмич, — я вновь рассмеялся. — Ты ведь кого знаешь-то? Либо чиновников, либо варнаков да мошенников всяких! А из хабаровских мещан, может, по твоим делам и не проходил никто. Вот ты и не в курсе!

— Ну-у-у… Может! — согласно кивнул собеседник. — И да, меня там помнят, знают… Неудобно будет расспрашивать, ежели что.

— Вот! — я вскочил на ноги. — А меня там — ни одна собака! Историю какую-нибудь сочиню… Внебрачный сын короля Сиама! А что? Чем я хуже Арсентьева, не к ночи будь помянут?

* * *

«Ницца» отправлялась ровно в восемь часов утра. За час до этого мы с Пантелеевым уже заняли двухместную каюту первого класса, располагавшуюся на верхней палубе, ближе к центру судна — здесь меньше был слышен шум машины и колёс. Как и везде, каюты здесь подразделялись на мужские, дамские и отдельные.

Кроме кают, на пароходе имелись два ресторана, первого и второго класса, столовая для лиц, плывущих третьим классом, несколько курительных салонов, бильярдная, буфеты и библиотека, где можно было взять книги и свежие газеты.

— А тут шикарно! — выкладывая из саквояжа бытовые мелочи, одобрительно поцокал языком Филимон Кузьмич. — Нет, право же, шикарно!

— Ну, еще б!

Первый класс был обставлен великолепно, словно дворец, какое-нибудь изысканное итальянское палаццо. Свет в коридор проникал через потолочные иллюминаторы, задрапированные белыми шторами, собранными в гирлянды. На полу была уложена пушистая малиновая дорожка, стены обиты светлой клеенкой с широкими раскладками и наличниками. В каюты вели полированные двери из красного дерева с номерами, написанными красной краской на белых матовых стеклах. В конце коридора располагалась дверь в салон первого класса, задрапированная малиновым плюшем.

В самом салоне, куда мы переместились сразу же после отплытия, вдоль стен стояли мягкие диваны, у задней стены — пианино чёрного дерева; посредине — большой обеденный стол, покрытый белоснежный скатертью и уставленный различными предметами сервировки. С потолка, прорезанного витражным иллюминатором, свешивалась бронзовая люстра.

— Ах, Александр Андреевич! Не ты бы — так я б отправился вторым классом. Нет, точно — вторым, — доставая портсигар, улыбнулся Филимон Кузьмич. — Сэкономил бы рубль!

— Зато ютился бы в каюте вчетвером! Да еще Бог знает, с кем!

— Ничего! «Пульку» бы на четверых расписали!

— А вдруг кто из соседей храпит?

Я еще хотел что-то добавить, но невольно запнулся…

В салон вошла она!

Я ждал, конечно, но…

Лизавета Петровна Строганова, Лиза…

Высокая, стройная, с удивительно тонкой талией, которую подчёркивало дорогое платье из тёмно-синего шёлка. То самое, в каком я увидел ее в первый раз. Волосы цвета воронова крыла были уложены в сложную, но