Искатель - Тим Волков

Амурский самородок. Том 5. Искатель

Глава I

Сознание возвращалось медленно, урывками, будто сквозь плотную, вязкую пелену, что никак не желала расступаться до конца.

Сначала пришла боль, тупая, пульсирующая, сосредоточенная где-то в груди, отдающая при каждом вдохе острыми, режущими вспышками. Потом темнота, густая, почти осязаемая, и в ней редкие, слабые проблески света, пробивающиеся откуда-то сбоку.

Сердце вдруг сжалось от дикой, необъяснимой тревоги.

«Неужели… неужели вернулся? Обратно, туда, в своё время?»

Мысль ударила с такой силой, что на мгновение перекрыла даже физическую боль в груди. А что, если всё это — форт, золото, Лизавета, тайга, медведь, кирпичная артель, — было лишь сном? Долгим, невероятно подробным, но всё же просто сном раненого, умирающего сознания где-то там, в двадцать первом веке, в больничной палате, под капельницами и писк мониторов?

Я в панике попытался приподняться, оглядеться — и тут же со стоном откинулся обратно, пронзённый острой вспышкой боли в груди.

Пришлось некоторое время лежать не шевелясь, ожидая когда острый приступ боли прекратиться. Я с трудом разлепил веки.

Первым, что бросилось в глаза — низкий, закопчённый потолок, сложенный из грубых, потемневших от времени и дыма жердей. Не побелка, не знакомая лепнина, а именно жерди, перевязанные чем-то вроде лыка, местами покрытые слоем сажи.

Я вновь дернулся. И вновь боль. Я застонал.

— Тише, тише… — раздался откуда-то сбоку тихий голос — не Лизаветы, не кого-либо из форта, а совершенно незнакомый мне. Кажется, женский.

Я, преодолевая слабость, всё же повернул голову, пытаясь рассмотреть, где нахожусь.

Хижина. Небольшая, тесная, срубленная явно на скорую руку — стены из грубо отёсанных брёвен, законопаченных мхом, маленькое, затянутое каким-то мутным пузырём вместо стекла оконце, пропускающее скудный, тусклый свет. Под потолком, на протянутых через всё помещение верёвках, висели пучки каких-то сушёных трав — я даже различил в полумраке резкий, терпкий запах полыни.

В углу, у грубо сложенного из камней очага, тлели угли, а над ними, на треноге, висел закопчённый чугунок, из которого доносилось тихое, ровное бульканье — что-то там варилось, источая густой, травянистый аромат.

Я медленно, с облегчением выдохнул.

Нет. Не двадцать первый век. Определённо не он.

Слишком уж всё было настоящим, живым — и этот запах дыма пополам с травами, и грубая, неотёсанная древесина потолка, и тусклый, дрожащий свет из оконца. Такое не приснится, такое не выдумаешь во сне, слишком уж много мелких, незначительных деталей.

Значит, я всё ещё здесь. В тысяча восемьсот восемьдесят четвёртом.

Облегчение, впрочем, длилось недолго — тут же навалилась новая волна тревоги, куда более конкретная и оттого ещё более пугающая. Где я? Что случилось? Последнее, что я помнил — холодная вода, ревущее течение, беспомощность, с которой оно тащило моё обессилевшее тело неизвестно куда…

Черт, Меня же ранили!

Я попытался пошевелить рукой и с трудом, преодолевая непослушность собственных мышц, коснулся груди. Под грубой, чужой рубахой нащупывалась плотная повязка, стянутая туго, крест-накрест.

Рана. Значит, меня всё же ранили. И кто-то — но кто? — сумел меня найти, перевязать, укрыть здесь, в этой хижине.

Слабость навалилась такая, что даже эта короткая попытка ощупать повязку отняла остатки сил — я почувствовал, как голова снова начинает кружиться, а перед глазами плывут тёмные пятна.

— Не шевелись покуда, — снова раздался тот же голос, и теперь я разглядел его обладателя — едва различимую в полумраке фигуру, что медленно приблизилась к моему изголовью. — Слаб ты ещё очень. Кровищи много потерял, мил человек.

Я попытался вглядеться в лицо говорившего — но сознание, и без того едва цепляющееся за реальность, снова начало меркнуть, погружаясь в вязкую, обволакивающую темноту.

Последнее, что я успел различить, прежде чем окончательно провалиться в забытьё — женская загорелая рука, поднёсшая к моим губам какую-то плошку с горячим, пахнущим травами отваром, и тихий, едва слышный голос, произнёсший напоследок нечто, показавшееся мне самому странным, почти нереальным:

— Повезло тебе, мил человек. Не всякого река отдаёт назад…

* * *

Очнулся я вновь уже засветло — сквозь мутное оконце пробивался неяркий, но вполне ощутимый дневной свет, а сама хижина, ещё недавно казавшаяся мне пугающе тёмной и чужой, теперь выглядела уже не так зловеще.

У очага, помешивая что-то в чугунке, сидела девушка.

Молодая — на вид, пожалуй, не старше двадцати пяти, — с тёмными, гладко зачёсанными назад волосами, заплетёнными в тугую косу, в простой, но опрятной одежде из выделанной кожи, украшенной незамысловатой вышивкой по вороту. Лицо её, скуластое, смуглое от загара, обладало какой-то спокойной, ровной красотой — не яркой, не броской, но притягивающей взгляд своей естественностью.

Заметив, что я очнулся, девушка отложила деревянную ложку и подошла ближе, присаживаясь рядом на низкую скамью.

— Очнулся, — произнесла она с лёгким, едва заметным акцентом, впрочем, говорила по-русски вполне сносно. — Хорошо. Долго спал.

— Где я? — прохрипел я, чувствуя, как саднит пересохшее горло.

— У меня, — просто ответила девушка, поднося к моим губам всё ту же деревянную плошку с тёплым отваром. — Пей, полегчает.

Я через силу сделал несколько глотков — горьковатый, но не противный вкус, с явным ароматом каких-то трав, разлился по горлу, принося неожиданное облегчение.

— Кто ты? — выдавил я, чуть окрепнув.

— Меня зовут Оюна, — девушка слегка склонила голову, будто представляясь по всем правилам. — Шаманка я, из тунгусов.

Я невольно моргнул, переваривая услышанное.

— Значит, получается, ты меня спасла?

— Я, — Оюна кивнула без всякой ложной скромности, как о самом обыденном деле. — Река тебя принесла, к самому берегу прибила, у заводи моей. Еле вытащила — тяжёлый ты, да рана глубокая была.

Я откинулся на подушку — вернее, на грубый, набитый чем-то мягким тюк, что служил здесь подушкой, — пытаясь осмыслить услышанное. Течение, значит, вынесло меня именно сюда, к этой заводи, где, по счастливой случайности — или не случайности вовсе? — оказалась эта девушка.

Я осторожно коснулся повязки на груди, ощупывая её сквозь ткань рубахи — плотная, тугая, наложенная с явным знанием дела, без единой складки, что могла бы натирать или сбиваться.

Мысли невольно потекли в практическое русло — привычка, въевшаяся, видно, ещё с той, прежней жизни, где я успел нахвататься самых разных обрывочных знаний, в том числе и медицинских.

Огнестрельная рана — дело нешуточное, я