Ловушка шелкопряда - Рин Чупеко

много иностранцев, и приставали к полицейским с расспросами. Полагаю, СМИ всегда наготове на случай каких-либо изменений.

Некоторые из журналистов бросились было к нам, но их оживление сошло на нет, когда мы присоединились к ожидающим указаний волонтерам.

Не в силах скрыть свое беспокойство, я переминался с ноги на ногу. Не люблю репортеров, хотя стоит признать, что причиной тому мой прежний опыт. Окику же менее предвзята. Она скользила между делающим доклад журналистом и его оператором, и под звуки его непрерывной болтовни заглянула в объектив. Уверен, зритель, хоть немного склонный к спиритуализму, получит от этой передачи особое удовольствие.

Я почти не спал. Проснулся рано утром и перечитал дневник и заметки к «Книге неестественных изменений» столько раз, что, уверен, мог бы процитировать их дословно. Но усталости я не ощущал. Честно говоря, что-то на этих страницах не давало мне покоя, но я не знал, что именно. Поэтому-то и чувствовал себя не в своей тарелке.

Тетушка, после того как подвезла нас, потребовала пообещать, что мы обязательно сообщим ей, как только что-нибудь узнаем. Сая, которой в ее возрасте тоже не следовало бродить по лесам, решила составить тетушке компанию.

– Я не думала, что здесь будет так много людей, – призналась Келли, оглядываясь по сторонам.

– Да, но ничто так не мотивирует, как кабельный телеканал, который дышит вам в затылок, потому что вы потеряли звезд реалити-шоу, что приносит неплохой доход.

– Но это же хорошо? Не думаю, что поиски были бы такими же активными, если бы пропала только Кагура.

Я напомнил, что охотники за призраками – единственная причина, по которой Кагура вообще пропала, так что в доводах Келли не было никакого смысла.

Один из ответственных добровольцев призвал всех к вниманию, чем пресек возражения Келли. Наверное, ей лучше не знать о моем искаженном фото. Я и сам не знал, что оно означает. Я вспомнил присланный Кагурой снимок, на котором ее лицо было так же изуродовано, как и мое, а у большинства ее спутников отсутствовали головы.

Не знаю, как трактовать увиденное, но почти уверен, что отсутствие голов подразумевало, что эти люди мертвы.

Я нервно дернул за лямки рюкзака. Сегодня утром я пробрался в комнату Кагуры и стащил все необходимое. Я планирую извиниться, если – когда – найду ее, но от этого не чувствую себя менее виноватым. Я думал, что Келли заподозрит неладное, потому что у нее будто бы срабатывает шестое чувство всякий раз, как я что-нибудь замышляю. Но и другие взяли с собой рюкзаки, так что моя кузина ничего не заметила.

Волонтеры делятся на небольшие группы, каждую из которых возглавляет по крайней мере один знакомый с Аокигахарой человек. Японский Келли не так хорош, как мой, поэтому я перевожу указания, пока координатор продолжает бубнить.

– Держитесь отмеченных дорожек. Их не так много, поэтому не забывайте следить за тем, где ваш партнер. Не уходите далеко, чтобы не потерять из виду свою группу. Если заметите что-то необычное, позовите других, прежде чем выяснять, что это.

Как мы узнали, большинство местных жителей называют Аокигахару «Дзюкай», что буквально означает «Море деревьев». Несмотря на поток туристов, которые приезжают сюда каждый год, мало кто решается зайти в лес, полагая, что в нем прячутся демоны и духи.

Лидер нашей группы также напоминает о других возможных опасностях. Каждому выдают свисток, который нужно повесить на шею на случай, если понадобится позвать на помощь. В процессе поисков мы можем заблудиться или пораниться, а также, что пугает меня больше всего, обнаружить трупы. Полагаю, мрачная репутация Аокигахары возникла не на пустом месте.

Еще стоит раннее утро, когда нашей группе разрешают войти в Аокигахару. Лес довольно обманчив, поскольку в нем присутствуют все признаки популярных туристических маршрутов: узкие, но ухоженные пешеходные тропы, усыпанные удивительным количеством мусора, не говоря уже о полосках скотча, обмотанных вокруг стволов деревьев. Лидер пояснил, что туристы используют их как ориентиры. Позже один из волонтеров шепотом рассказал нам, что некоторые полоски были оставлены теми, кто пришел сюда покончить с собой, – на случай, если они передумают. Это открытие приводит Келли в ужас.

Через несколько миль любое напоминание о цивилизации исчезает. По твердой лесной подстилке стелются корни, о которые запросто можно споткнуться, если не смотреть под ноги. Хоть мы и не в помещении, деревья все же вызывают чувство клаустрофобии. Сражающиеся друг с другом за каждую каплю света, они жадно тянутся к солнцу, и этот эгоизм растет по мере того, как мы углубляемся во все более темный лес.

Царящую здесь тишину нарушают лишь шаркающие шаги и хруст сухих веток. Время от времени волонтеры перекликаются друг с другом, а собаки-спасатели, обследующие те же окрестности, что и мы, начинают лаять. Но здесь не слышно ни пения птиц, ни бегающих белок. Нам говорят, что в «Дзюкае» очень мало диких животных. Кажется, в этом месте не растет ничего, кроме деревьев.

В глубине леса нет ни дорог, ни расчищенных тропинок. Иногда, чтобы продолжить путь, нам приходится взбираться на высокие выступы или съезжать по крутым склонам. И всегда остается возможность подвернуть лодыжку, оступившись о какой-нибудь корень или камень.

И все же лес прекрасен. Даже во время депрессии я слишком люблю себя, чтобы всерьез задумываться о конце жизни, но могу понять, почему это место кажется некоторым особенно притягательным в тяжелые моменты. В «Дзюкае» есть что-то благородное, долговечное и величественное.

Восхищение природой проходит, как только я их увидел. Духов. И призраков, что сразу лишили меня спокойствия. С посеревшей кожей и открытыми глазами, они свисали с ветвей, слонялись у стволов и наблюдали за мной, когда я проходил мимо. Не знаю, какими людьми они были при жизни, но после смерти казались блеклыми и незначительными.

Окику следила за ними, но не предпринимала никаких действий. Они не те, на кого она охотится. Призраки не нападали на нас, потому что, как подсказывало чутье, большинство из них не склонны к насилию. Единственные жизни, которые они были способны отнять, принадлежали им самим.

Меня не пугали их опухшие лица, искаженные от веревок, на которых они повесились, или от передозировки снотворного, которое они приняли. Если честно, я ощущал лишь не отпускающую грусть. Я мог лишь посочувствовать их беспомощным страданиям. Эти люди покончили с собой в надежде отыскать в смерти тот смысл, который не смогли найти при жизни. Но в этом месте нет ничего, кроме сожаления и тоски.

А еще зуда, легкого, едва ощутимого. Что-то в этом лесу притягивает