Ловушка шелкопряда - Рин Чупеко

в этот момент почувствовал, как кто-то с грубым рычанием ударил меня по затылку. Невеста-призрак снова тянется ко мне вихрем волос и загребущих рук. Когда она поднимает голову, я понимаю, что мы еще не встречались. Судя по тому, что мне удается разглядеть на ее изуродованном лице, она моложе и стройнее, но с такой же искаженной улыбкой и с такими же черными бровями, как у других невест.

Окику вцепилась ногтями в желтое кимоно призрака, но тот вырвался из ее хватки и бросился в атаку. Моя подруга с трудом увернулась. Призрак попытался нанести еще удар, щелкнув гнилыми зубами.

Я достал диктофон и включил запись. Звучные песнопения, наполнившие комнату, еще никогда не казались столь мелодичными.

– Хирано Ран, – прохрипел я. – Хирано Ран. Хирано Ран.

Призрак невесты остановился и с тихим шипением повернулся ко мне. Окику, воспользовавшись моментом, нанесла еще один удар по лицу девушки, отчего та пошатнулась. Я поднял ханайоме нинге, не переставая повторять имя призрака.

«Ран».

Это вырвалось не у меня и не у Окику. Сглотнув, я повернулся к скелету в центре комнаты.

Он приподнялся, но не пытался причинить нам вреда. Его пустые глазницы были устремлены на призрака Хирано.

«Ран», – вырвалось между челюстей, на которых не осталось плоти.

Призрак невесты замер, и под пеленой ее волос появилось другое лицо – не еще одного существа из крови и слизи, а лицо молодой девушки.

«Окаасан», – протяжно произнесла она, словно уже отвыкла говорить.

Эмоции, которыми пропитан ее голос, возвращают меня в Вашингтон. Я снова в старом мотеле на углу Первой и Третьей улиц, смотрю, как маленькая девочка оплакивает отца-подонка.

– Хирано Ран, – повторил я срывающимся голосом.

Она смотрит на меня. В ее внешности нет ничего мрачного. Ужас исчез. Теперь девушка кажется неуверенной, почти испуганной.

«Ран, – постукивает костями скелет, – следуй за ним».

Я не собираюсь спорить, поэтому под звуки все еще играющих мантр протягиваю куклу и сглатываю. Я жду, что у девушки вырастут клыки и когти, но этого не происходит. Песнопения притягивают ее к кукле, она начинает скользить по полу. Еще мгновение она сопротивляется, лицо снова мрачнеет. Однако она закрывает глаза, позволяя молитве унести ее за собой…

В комнате восемнадцать кукол, расставленных вокруг небольшого алтаря. В каждом углу горят свечи, отбрасывающие густые тени на ничего не выражающие лица игрушек. Она ставит куклу, чем завершает круг, и отступает, не в силах оторвать глаз от странного зрелища.

– Все в порядке, – с легкой дрожью в голосе говорит мать у нее за спиной. – Иди сюда, Ран-тян. Позволь богам самим решать. – За словами следует странный, отрывистый кашель.

Она в последний раз оглядывает комнату и возвращается к матери. Дверь за ней закрывается.

Утром она, как и другие дети, стоит в дверях. Боги приняли решение. Семнадцать кукол больше не образуют идеальный круг, они разбросаны по комнате. Нетронутой осталась только ее.

За спиной девочки плачет мать.

Боги выбрали ее…

…И я сгибаюсь пополам, хрипя и отплевываясь. Отшатываюсь, уцепившись за стену в надежде, что головокружение пройдет. Судя по выражению лица Окику, она тоже все видела. Все, что мелькает в моем мозгу, не остается для нее незамеченным. Кукла пульсирует в моих руках, ее глаза приобретают знакомый зловещий оттенок черного. Я хватаю кол и прицеливаюсь. Требуется всего секунда, чтобы убедиться, что призрак никуда не денется.

В комнате по-прежнему находится еще один неупокоенный дух, и я снова поднимаю диктофон, роясь в рюкзаке в поисках одной из кукол, которых прихватил с собой.

– Подожди.

Я замер.

– Подожди, – повторила Окику, на этот раз более настойчиво.

С большой неохотой я выключил диктофон. Скелет какое-то время остается неподвижным. Затем он сгибается и встает на колени, поджав под себя ноги в формальной позе сэйдза. При этом к ней прирастает хрупкий, почти прозрачный образ – фигура пожилой матроны, обернутая вокруг костей.

Это зрелище нервирует. Теперь я могу представить, как она выглядела при жизни, но при этом будто бы смотрю на рентгеновский снимок. Однако взгляд матроны прикован к Окику, которая присаживается рядом со мной в точно такой же позе. Я же с бешено колотящимся сердцем не двигаюсь, потому что не понимаю, что, черт возьми, происходит.

Пожилая женщина-скелет плачет. В воздухе все еще витает угроза сражения, но со всеми формальностями чайной церемонии.

Уютненько.

Окику первой нарушает молчание:

– Она была неполноценной. Ее душа все еще оставалась в деревне.

В глухом завывании скелета чувствуется опустошение.

– Да.

– Как так получилось?

– Каннуси выбрал для нее такой путь.

– Опасный путь.

– Да.

– Ваша дочь отличается от других.

– Она не стала арагами. Ее поработили не полностью. Я не такая, как другие матери. Но это мало что изменило. – В этом измученном, безнадежном голосе слышалось горе. – Я осталась ради нее. Она хорошая дочь, послушная и готовая выполнить свой долг.

Перед тем как мою дочь принесли в жертву, я опутала ее заклинаниями и чарами, которые были призваны помочь в путешествии. Я не знала, что каннуси солгал. Когда последний ритуал провалился, ее и остальных невест поглотил хаос, а я погибла вместе с остальными жителями деревни. Я не могу уйти, пока она здесь. Она не может уйти, пока я здесь.

– Теперь вы свободны.

Призрак повернулся, чтобы посмотреть на куклу, которую я все еще сжимал мертвой хваткой.

– Да. – В ее голосе появляется некоторое оживление, когда она встречается со мной взглядом.

– Он не такой, как остальные.

– Да, – отозвалась Окику.

– Каннуси будет искать его.

– Да.

– Вообще-то я сижу прямо здесь, – вмешался я, но они не слушают.

– Не позволяйте каннуси забрать его. Это очень рискованно.

Ответ Окику отзывается болью в моей груди:

– Ради него я готова рискнуть чем угодно.

– Хорошо. Пожалуйста… освободите жителей деревни. Девушек. Они все угодили в ловушку шелкопрядов. Помогите нам упокоиться с миром.

Пожилая женщина больше ничего не говорит, жестом велев мне продолжить ритуал. Я подчиняюсь и снова включаю песнопения. Призрак поднимается и, прежде чем закрыть глаза, низко кланяется сначала Окику, а затем мне. Она с легкостью сдается…

Она сидит в темноте, держа в руках ханайоме нинге. Она совершенно спокойна.

Снаружи конец света. По маленькому домику проносится безумие, сотрясая раздвижные ширмы. Эхом разносятся раскаты дикого смеха, перемежаемые криками тех, кто еще жив и пытается убежать. Этой силы достаточно, чтобы опрокинуть ее скудные пожитки: вазы разбиваются, дерево разлетается в щепки, вокруг валятся обломки потолка. Но она все так же сидит. Все так же ждет. Она знает, что ей больше некуда идти.

Двери