Ловушка шелкопряда - Рин Чупеко

жилище раньше, но сейчас я не отходил далеко от статуэтки, на случай если Кагура вернется раньше, чем ожидалось. Я оглядел остальную часть комнаты. Как и в других домах, здесь было не так много мебели, но книги сохранились немного лучше – что само по себе странно, учитывая их хрупкое состояние. Кажется, некоторые можно было даже взять в руки, но другие могли рассыпаться в прах, стоило на них подышать.

Я не вижу ни одного зеркала, что только радует. Из-за отражений все выглядит еще более устрашающим, а это место и без того наводит ужас. Но здесь больше картин, чем в любом другом доме. В основном это изображенные тушью пейзажи. Один из холстов привлекает мое внимание, поскольку он окаймлен чем-то похожим на сусальное золото. Подобное мне доводилось видеть лишь на дорогих картинах в японских музеях.

Сам же рисунок выполнен в минималистичном стиле. Четыре или пять небольших японских сосен на снежном фоне. При ближайшем рассмотрении становится видно, что художник уделил большое внимание деталям.

На заднем плане виднеется маленькая парящая пылинка. Сначала мне кажется, что по холсту ползет муха. Только это не муха. Изображение в одночасье становится четким, и на фоне ослепительного снега я различаю форму головы, очертания тела.

Та же тень, что я видел на полученной по электронной почте фотографии, на которой Кагура запечатлена вместе с американской съемочной группой. Как и раньше, тень поворачивается и открывает глаза.

Найди меня.

Я резко отшатнулся от картины. На секунду мне кажется, что фон движется: ветер окутывает маленькую черную фигурку, превращает ее в белое пятно.

Оставаться одному в этом доме легче, поскольку мы уже изгнали дух Кадзивары Фудзико. Тем не менее я покрываюсь мурашками. Паук – он же шестое чувство – бегает под кожей. Я не один. Поблизости есть кто-то еще, но я не чувствую исходящей от него злобы. Не как в случае с невестами-призраками.

Я ощущаю чье-то присутствие за своей спиной.

Оборачиваюсь.

Старик – тот самый, что помог мне и, как я предполагаю, являлся главой семьи Оймикадо, – стоит в тридцати – тридцати пяти футах и пристально смотрит на меня. Как и прежде, он не выглядит враждебным, скорее усталым. Его руки сложены, словно в молитве. Он низко кланяется мне. Я же не знаю, как на это отреагировать. Затем призрак подходит к небольшому книжному шкафу, в котором хранятся несколько томов, уцелевших после гибели деревни. Проводит ладонью по тонкому корешку одной из книг, а затем, как и прежде, растворяется.

Я бросаю испуганный взгляд на статую Дзидзо, но Кагура еще не вернулась. Прошло от силы минут пятнадцать, но я не могу не волноваться. Только после этого я позволяю себе пройтись по следам старика и медленно вытянуть книгу, на которую он указал.

На кожаном переплете, сухом и шершавом, нет названия. Страницы, несомненно, знавали лучшие времена. Их немного, а при тщательном изучении я понимаю, что в книге всего лишь одна глава – две страницы, написанные на японском, мелким аккуратным почерком. Похоже на своего рода дневник.

Я почувствовал, как Окику зашевелилась и медленно отделилась от моего тела.

– Тебе нужно отдохнуть, Окику.

Она качает головой. Подруга выглядит лучше, настолько, насколько возможно для мертвой девушки. Явно встревоженная, она заметно хмурится.

– Здесь что-то не так.

Не без некоторого трепета я пытаюсь уточнить, что она имеет в виду, но Окику лишь снова качает головой. Поскольку она не ведет себя так, будто поблизости есть кто-то еще, я показываю ей книгу:

– Ты понимаешь хоть что-то из того, что здесь написано, Ки?

Погруженная в собственные мысли, она поначалу даже не слышит меня.

– Ки? Ты в порядке?

Моргнув, Окику поднимает на меня черные глаза и отвечает: «Да». Хотя не кажется, что она сама в это верит. Вдобавок моя подруга-призрак ничего не объясняет.

Вместо этого она встала справа от меня и медленно прочитала:

– Я последний, кто остался в деревне.

От ужаса у меня мурашки бегут по коже.

– Все было напрасно – жертва моей дочери, жертвы других отцов – мы потерпели неудачу. Мертвые бродят по улице, нацепив лица тех, кто поддался безумию, лица тех, кто ушел до них. Даже мои собратья-жрецы не устояли перед этой болезнью, но это еще не самое худшее.

Я видел лицо моей бедной Фудзико, которая ушла из жизни много лет назад. В ней не осталось и следа от прежней красоты и человечности. Она среди проклятых, а рядом с ней – ее упокоенные в том же храме сестры.

Оймикадо Хотоке оказалась храброй. Такая же жертва, как и все избранные невесты до нее… но все же самая храбрая из них. Иронично, что она стала его погибелью.

Они не успокоятся. Не успокоятся, пока не будет проведен последний ритуал.

Во всем виноват Хироси. Теперь я это понимаю. Он провел церемонию не так, как следовало. Хотел не закрыть врата, а управлять ими. В безумном стремлении к власти предал нас, принес всех в жертву. Когда я думаю о том, что мы сделали с этими бедными мальчиками…

…Взгляд, который бросила на меня ошеломленная Фудзико, когда увидела, что лежало в той яме…

Но уже слишком поздно. Слишком поздно. Даже если мы не знали, что натворили, наши руки запятнала их кровь. Для мертвых это ничего не изменит.

Если будет на то воля ками[33], я вернусь в храм. Завершу ритуал и покончу со всем раз и навсегда. Вряд ли мне это удастся, но я должен попытаться искупить свои грехи.

Где-то поблизости раздался приглушенный стук. Я оглянулся, гадая, Кагура это или кто-то другой, но Окику, не обращая внимания, продолжала:

– И ты, о бедный путешественник, случайно наткнувшийся на труды несчастного! Пусть мои слова послужат тебе предупреждением – немедленно покинь деревню или же будь готов разделить нашу участь. Если выход окажется закрыт, отыщи статуи Дзидзо и отправляйся к дереву шелкопряда. Освободи бедных девушек из его лап, сожги его. И если что-нибудь встанет у тебя на пути… Пусть боги смилостивятся над твоей душой.

Когда Окику закончила, я выдохнул:

– Терпеть не могу, когда они заканчивают записи подобным образом.

Но теперь я понял… Надписи на таинственных пергаментах, ненависть невест-призраков… даже безумные граффити Юкико Утиямы на стенах.

Раздался еще один приглушенный удар, а затем какой-то сдавленный звук, похожий на чертыханье, который донесся из одного из шкафов. Я поднялся на ноги, и Окику бросила на меня вопросительный взгляд. Наверное, мне следует быть осторожнее, но я уверен, что