Ловушка шелкопряда - Рин Чупеко

мешанина эмоций: страх, гнев, ярость, исступление из-за собственной смерти, – я чувствую, что отец недооценивал ее даже при жизни. Он думает, что победит… Без поддержки Окику это вполне может стать правдой.

Все же это не останавливает меня от того, чтобы вонзить кинжал ему в спину, в то крошечное сердце, которое у него осталось.

На этот раз бульканье исходит из горла каннуси, а я вытаскиваю лезвие и снова вонзаю его, вытаскиваю и вонзаю, вытаскиваю и вонзаю. Он не истекает кровью, но кинжал все же ранит его, вынуждает пошатнуться.

Я хочу видеть, как он страдает. Хочу увидеть, как он падет, хочу поставить его на колени тем же оружием, которым он причинял горе и мучения стольким девушкам.

Мой последний удар пронзает горло каннуси. Раньше меня бы стошнило от подобного, но не в этот раз. Гнев и печаль от потери Окику все еще слишком сильны. Я включаю диктофон и прижимаю ладони к лицу каннуси.

– Тарквиний-сан! – кричит Кагура, но я не слушаю. Я тяжело дышу, пот струится из каждой поры. Я чувствую, как жрец сопротивляется. Царапает ногтями мои руки, кусает меня за ладони, но я едва ощущаю боль.

Я двигающаяся, живая, дышащая кукла – возможно, не настолько эстетичная, как ханайоме нинге, но все же мало чем от них отличающаяся. Кагура говорила это достаточно часто. Все, что нужно, чтобы удержать злого духа, – это сосуд – куклы нинге, Кьюпи.

Или я.

Я служил сосудом с пяти лет.

Трудно объяснить, каково это, когда внутри тебя сидит враждебно настроенный призрак… Это даже хуже того, что я пережил в юности, с женщиной в черной маске. На моей коже были татуировки, не позволяющие ей вырваться на свободу. С каннуси внутри и без печатей, которые могли бы его запереть, я борюсь, чтобы помешать ему использовать мое тело как свою собственность – руку здесь, глаз там, – пока моя защита не ослабевает. В попытке запугать он насылает на меня кошмары, но я защищаю свой разум и сердце воспоминаниями об Окику.

Мне не нужно долго удерживать каннуси – ровно столько, чтобы закончить то, что он начал, но на своих условиях. Мы меняемся ролями. Теперь я проникаю в его голову и получаю доступ к его знаниям.

Я забираюсь в его разум, узнаю все, что мне нужно, чтобы управлять вратами и лишить его контроля.

Семь, чтобы закрыть, и восемь, чтобы править.

Я тащу себя к алтарю. Хотоке, раскинув руки, плывет к дереву шелкопряда. Ткань легко находит ее, чуть ли не с любовью обвиваясь вокруг ее распростертых конечностей. Она тоже готова принести жертву.

Нужные мне непонятные мантры легко слетают с губ, но звучат не моим голосом. Я подношу церемониальный кинжал к своему телу. От этого прикосновения присутствие каннуси рассеивается, он замолкает на мгновение, достаточное для того, чтобы я смог извлечь из его сознания необходимые слова. Воздух вокруг меня изгибается от плавно льющейся молитвы, но впервые я рад этому.

Жрец кричит у меня в голове. Ткань в последний раз обвивается вокруг Хотоке Оймикадо, и та исчезает в струящемся шелке.

В воздухе раздается ужасный звук, напоминающий раскат грома. Мое дыхание учащается, губы шевелятся быстрее. Песнопения становятся громче, и я наблюдаю, как дерево шелкопряда медленно раскалывается, а его злоба – черная бесформенная фигура – начинает, извиваясь, выползать через постепенно расширяющийся вход. Я чувствую его тяжелое прикосновение к своему разуму, его присутствие настолько всепоглощающе, что сначала мне хочется убежать.

Я делаю глубокий вдох и погружаюсь в темноту.

Здесь

ничего

нет.

Только бесконечная

извивающаяся тьма.

Так

легко поддаться,

так легко позволить ей

одолеть тебя.

Нет.

Окику в утреннем свете.

Окику, впервые улыбающаяся мне в свете одинокого фонаря.

Окику, когда мимо пролетают светлячки, а мои пальцы запутываются в ее волосах.

Окику до того, как ее забрали шелкопряды.

Нет.

Я не позволю лишить меня воспоминаний о ней.

Не позволю.

Не позволю.

Не

позволю!

Я освобождаю свой разум, пока не зашел слишком далеко, пока дерево не убедило меня, что я никогда не смогу вернуться. Я слышу, как оно скрипит, когда я выскальзываю из его хватки.

Не позволю!

Я в последний раз проникаю в разум жреца, пробиваюсь сквозь его безумие, чтобы найти то, что мне нужно. Прежде чем тьма заберет у него то, что не смогла забрать у меня. Я начинаю читать новую молитву, которая разрушает печати, удерживающие силу этого места, которая позволяет этой силе хлынуть через меня. Я заставляю себя взглянуть в самый центр дерева, где вижу врата ада в их истинном виде: как бесконечную пустоту и отчаяние. Я чувствую, как жрец вырывается на свободу, как он воет и визжит, когда тьма затягивает его в свою зияющую пасть, навстречу его судьбе.

Изо всех сил, используя мысли об Окику как собственный храм, я впитываю все, что могут предложить врата, впитываю их силу. Несколько мгновений мне кажется, что я не выдержу подобного натиска, но продолжаю, продолжаю и продолжаю, пока не остается ничего, что они могли бы мне дать.

Я управляю вратами. Их сила настолько огромна, что я понимаю, почему ради нее каннуси был готов убить многих. У меня голова идет кругом от того, что я могу все разрушить, подчинить все своей воле. Я могу сдвинуть горы, низвергнуть молнии с неба.

Я подобен богу. Мог бы стать богом.

«Нет», – слышу я чей-то шепот в самых темных уголках моего сознания – в той части, где хранится все, что осталось от Окику. Этого достаточно.

Я чувствую нетерпение тьмы, ее голод.

Закрыв глаза, я беру циркулирующую через меня энергию и оборачиваю ее вокруг злобы. Та, застигнутая врасплох, сопротивляется. На мгновение ее ненависть почти подавляет меня, переполняет меня. Но я цепляюсь за воспоминания об Окику и изо всех сил пробиваюсь сквозь тьму.

В результате я приземляюсь на задницу. В ушах раздается вопль чистой агонии, когда зияющая дыра в дереве взрывается, а затем, подобно темной сверхновой звезде[35], в мгновение ока исчезает сама по себе.