Нам уже пора - Вика Козлова

– Мальчик-то болезный, отсталый, так скажем. Но кое-чего понимает. И сила есть.

Егор был пацан как пацан: роста невысокого, чуть пробивается уже щетина, а лицо еще прыщавое. Некрасивый, дохленький – Гена бы внимания не обратил, да только они с Егором уже встречались. Это же он, с час назад или с полтора, выскочил перед ЗИЛом на трассе и сбил Гену с толку и с пути.

Гена хотел подобрать слова, чтобы вышло как-то вежливо, по-отечески, но получилось, наоборот, грубее обычного. Язык заплетался.

– А он не охренел, ваш мальчик? – сказал Гена. – А ты не охренел, Егорка, это самое?..

Что Гена имел в виду под этим самым, он и сам не знал. Мысли пьяно шатались и не хотели становиться ровно, одна за другой. Злость заклокотала внутри и начала выходить наружу толчками, как застоявшаяся моча. Злость на заснеженную дорогу, злость на проволочки и задержки, которые мешают ему, Гене, добраться до дома, добраться до Жанны, злость на уретрит и на врача, который произнес слово «уретрит» с таким видом, будто он самый умный. И еще злость на то, что Гена постепенно, но верно стареет и, значит, рано или поздно закончится, как и все и всё на этой земле.

Злость стала настолько непереносимой, что Гена решил встать. Ноги держали нетвердо, но уж как могли.

– Хрень, – сказал батюшка-хозяин отрывисто. Егор метнулся к предбаннику. Только когда щелкнул замок, Гена понял, что сказано было не «Хрень», а «Дверь».

Гена подошел к двери на своих плохо гнущихся ногах и подергал ручку много раз, чтобы убедиться, что она не открывается.

Убедившись, повернулся к хозяину с выпученными глазами.

– Стопочку? – спросил тот учтиво. И кивнул куда-то за спину: – Егорка, давай.

А потом раздался странный стук – как будто у Гены изнутри головы.

Первое, что Гена осознал, – у него больше нет рук. Второе – сильно болит затылок.

Через секунду-другую руки нашлись – правда, Гена их почти не чувствовал и не мог отлепить одну от другой. Затылок не проходил, наоборот, боль расходилась волнами. Каждое движение ее усиливало, а движений Гена делал много. Он дергался, рычал, рвался, извивался.

Ничего не помогало, тело не слушалось, голова не прекращала болеть.

– Тихо, тихо, – сказали ему. – Чего ты? Спи.

Но Гене было не до сна, он пытался встать, оперся на ноги, упал, пополз на коленях. Перед глазами было темно и мутно.

– Ну что ты, что ты, – приговаривал кто-то. Гена почувствовал, что его гладят по голове и шее, как собаку. – Чшшш, чшшшш. Уже почти и все.

– Пусссссти, сука, – застонал Гена. Глазам все же удалось сфокусироваться на фигуре перед ним. Серый свитер, бородка. Гнида, тварь.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския.

Голос у человека был вкрадчивый, добрый – и правда, что батюшка в церкви. Руки у Гены не шевелились: этот стянул их кабельным хомутиком, тем, что только кусачками и можно перегрызть.

– Тогда благоволиши жертву правды, возношение и всесожегаемая; тогда возложат на oлтарь Твой тельцы.

– Слышь, гнида ты, отпусти, – взмолился Гена. – У меня кореш мент, слышишь, нет? Он тебя уроет, суку, он кафешку твою с землей сравняет, ты в тюряге сгниешь…

– Мент, – повторил чей-то голос. Гена дернулся на звук и увидел бледное лицо пацаненка. Егор, или как его. Он повторил, будто издеваясь: – Мент.

– Правильно говорить: гражданин полицейский, – поправил его батюшка. – Ты, Егорка, не приучайся к плохому. Как к вам, молодым, быстро все плохое прилипает…

И он улыбнулся Гене, как будто ожидая, что тот понимающе закивает. Мол, молодежь, а в наше-то время такого не было, мы порядок знали.

– Слышь, ты, – снова взревел Гена вместо этого. Батюшка поморщился.

– Не шуми, а? – попросил. – Он волнуется.

– Кто – он? – спросил Гена обычным голосом. Он и сам не ожидал от себя такого вопроса. Но ему очень нужно было узнать.

– Он, когда волнуется, ведет себя… ну, дурит, короче. Дольше дело будет идти.

– Какое дело? – снова спросил Гена. Человек не отвечал.

– Готово там, Егорка?

– Да почти готово.

– Кто это он? – заорал Гена так, что где-то с крыши упала наледь.

Они тащили его по снегу, он упирался, пробовал цепляться ногами, но скользил. Ботинки на него не надели, ноги в носках елозили по сугробам, и скоро Гена перестал их чувствовать. В совокупности с обездвиженными руками это привело его в такую панику, что он затрепыхался, как омуль в садке, батюшке даже пришлось на него прикрикнуть.

– А ну успокойся! – Он насел на Гену, вдавил того в снег и надавил на челюсть, раскрывая ее, как зверю, которому дают лекарство. Влил ему в горло водку или что-то вроде. Гена начал кашлять, чуть не блеванул.

– Тише, тише, ну не надо, давай без этого. Зачем усложнять дело? Я человек маленький, делаю, что должно.

– Какое дело? – прохрипел Гена, отфыркиваясь. – Что должно?

Водка, или что ему там влили, туманила мозги, расслабляла мышцы. Гена обмяк, но не вырубился.

– Егорка, где ты там с волокушами?

Он почувствовал неловкие тычки, давление. Его, Генино, тело куда-то двигали против его воли. Он ощутил себя маленьким, невесомым. Но маленьким он не был.

– Тяжелый черт, – пыхтел батюшка почти с восхищением. – Хорошо-о. Надолго хватит.

Гена совсем обмяк, батюшка и Егор с ним мучились, переваливали его на бок, подкладывали заледеневший пластик волокуш. Медленно, с величайшим трудом, продолжили тащить.

– М-м-м-м м-м-м-м, – кое-как ворочая языком, промычал Гена. – М-м-мужики… Это… Отпустите. У меня дома жена молодая. Отпустите домой, мужики.

Волокуши остановились. Батюшка выпрямился, отдуваясь. Потом сел на корточки, уставился на Гену. Помимо бороды на его лице росли мелкие жесткие волосинки. Они напоминали паучьи лапки. Словно кожу изнутри проткнули своими лапками полчища пауков.

– Отпустить? – спросил батюшка. Гена закивал. Его било ознобом, зубы стучали.

– Отпусти, мужик, – зашептал он. – Я… клянусь, я никому. Я в ЗИЛ заскочу, только ты меня и видел, мужик. Я тебе все деньги отдам, груз, хочешь, отдам? Скажу – напился, просрал. Я все сделаю, мужик. Отпусти только.

– Егорка! – прикрикнул батюшка на замершего неподалеку пацана. – Иди там пока, готовь.

Егорка кивнул, умчал трусцой. Батюшка вздохнул:

– Отпустить… А как же я тебя отпущу-то?

– Я никому, мужик! Ни ментов, ничего! Бля буду, мамой клянусь!

– Ментов… – вздохнул батюшка. – Без ментов не обойдется, милый человек. Доберешься до дома, отогреешься, все как миленький им расскажешь. Вон, жена твоя молодая – женщина явно умная, – она же тебя и уговорит. Кореш твой, опять же…

– Не