Нам уже пора - Вика Козлова

совсем не осталось – они улетели, как птицы, вспугнутые безумием из паучьего рта.

Егор и батюшка крякнули, волокуши двинулись, Гена расслабил тело как мог, чтобы тяжелая ноша стала еще неподъемнее, – это все, что он мог сделать.

– Давай, Егорка, поднажми, сынок.

– Я те поднажму, – пробурчал себе под нос Гена. Тело ему как будто бы не принадлежало, но пустота в голове стала неожиданно приятной. С возрастом стало сложнее отключать думалку, не накручивать себя попусту, а тут все отключилось само – осталось только физическое неудобство. Да и оно, умягченное отравленной водкой, ощущалось уже слабо. Каким бы там пробойником ни орудовал этот псих, анестезию давал по-честному.

Гена открыл глаза и посмотрел в небо – уже спускались сумерки, и туман становился ласково-фиолетовым. Где-то в вышине светило белым – может, фонарь, но Гене приятно было думать, что луна. Вспомнил, как в прошлом году, в санатории Жанка среди ночи потащила его к озеру – смотреть на лунную дорожку. Он даже не сразу понял, что от него требуется. Какая такая дорожка, куда там смотреть? Жанка показывала куда-то на темную гладь, на которой колыхались белые пятна. Гена тогда смотрел на Жанку и думал – хорошая баба, надо жениться.

Гена зарычал, матернулся, пернул и свалился с волокуш.

– Егорка, держи! – закричали над ухом. Но прежде, чем Егорка успел хоть что-то сделать, Гена уже навалился на него, схватил за ноги, потянул вниз.

Егорка ткнулся в снег, а Гена, извиваясь как змей, забрался на него сверху и начал елозить, не имея возможности ни размахнуться, ни ударить. Мысли о Жанке как будто подожгли внутри него фитиль и высвободили столько злобы, что Гена все продолжал биться и извиваться, желая только вмесить в снег, расплющить этого парнишку.

Егор не издал ни звука, а очень скоро перестал и дергаться – просто замер, голова набок, как замирают полумертвые голуби. На Гену сзади навалился батюшка, в бок впилось острое. Уже ничего не боясь, только злясь и сопя, Гена качнулся на согнутых коленях и, падая спиной, подмял под себя человека. Хрустнул вышедший сустав, в боку перестало колоть, зато стало мокро.

Сердце у Гены колотилось, разгоняя кровь, возвращая способность соображать и видеть. Колено не сгибалось и болело – вывих или что похуже. Пробитый бок саднило.

Гена встал сперва на четвереньки, затем на колени. Нащупал в боку пластмассовую ручку и, охнув, с силой дернул – вышла. Строительное шило, вот чем он его ткнул, зараза. Гена развернулся к батюшке, подполз к нему как был, на коленях. Батюшка тяжело дышал и даже не дернулся – видать, крепко его Гена примял, всем весом.

– А скажи, жареха вкусная была? Я ее сам готовил, жареху-то. Дай, думаю, порадую перед концом, – сказал батюшка.

– Вкусная, – сказал Гена, тяжело дыша.

– Вку-усная… – повторил батюшка удовлетворенно. – Вкусная.

Потом Гена прислонил острие шила к мякоти под челюстью батюшки, навалился. Раздался хлюпающий мясистый звук, как будто пузырь лопнул.

Батюшка булькнул, по шее у него текло в три ручья черное.

– Господи, прости, – сказал Гена. – Господи, прости нас, грешных. Господи, про…

Гена почувствовал толчок со спины, перевел глаза на собственный живот и с удивлением посмотрел на то, чего там быть не должно было.

Егорка тяжело отдувался и кашлял – он с детства был хилый, папка ему говорил: «Таких, как ты, в Спарте со скалы сбрасывали». Мудак.

Потом подкачался, но, чтобы проткнуть этого, толстого, пришлось аж разбежаться. Хорошо, что Михал Степаныч заранее вилы наточил. Не для этих целей, правда, – ими удобно мясо накалывать. Хотя вот он и наколол, получается.

Вытащить вилы еще сложнее, чем вогнать. Егорка тужился, отталкивался ногой от толстого. Михал Степаныч учил работать аккуратно, чтобы поменьше крови вышло, – и мясо сочнее, и убирать меньше. Ну а как тут аккуратно? Вон и с самого Михал Степаныча сколько натекло.

Егорка сел на снег и немного поплакал. Жалко было себя, жалко Михал Степаныча и того, которого он кормил, тоже жалко. Толстого почему-то было не жалко – потому что дрался больно и еще потому, что такой толстый. Как его теперь тащить?

Отдышавшись, Егорка достал из кармана пластиковую бутылочку и глотнул. При Степаныче палился, но теперь-то, выходит, можно. Потом вставил в уши белые джибиэльки, потупил чуть в телефон, проматывая плейлист до нужной песни. Let Go Paul van Dyk, Ри Гарви. Хорошее. Голос спокойный и чуть похрустывает, как сахар.

Под сахарные английские слова в наушниках Егорка с трудом вернул толстого обратно на волокуши и медленно, обливаясь потом, потащил. Дотащил, вернулся, погрузил Михал Степаныча – тот уже был совсем холодный. Поволок и его.

Много мяса, надолго хватит. А там уж Егорка нового принесет.

Егорка не знал, правда ли в подполе Степаныча живет тот, кто требует человечьего мяса. Но, если так подумать, ничего другого, кроме как заманивать одиночек с шоссе и заметать потом следы, он все равно не умел. Степаныч его научил, как делать, чтобы не подозрительно. Было это Егорке несложно, можно сказать даже весело.

Ну так почему бы не продолжить? А там поглядим.

Лимб

Лишь мертвых земля приемлет

В объятья могил своих,

Но не берет живых.

Немецкая баллада[1]

Аня перехаживала уже на неделю.

Участковая врачиха спрашивала будто с упреком: «Ты там как вообще, собираешься?»

Свекровь каждое утро проверяла, не опустился ли пупок. Жалела, но иногда бессмысленно хвасталась: «Не знаю, что делать, у меня-то мой – срок в срок, как часы».

Аня плакала Ване в трубку: «Я больше не могу. Я огромная, как дом».

Ваня смеялся: «Ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то беременной на всю жизнь остался?»

Аня злилась и сопела, сдерживая слезы. Потом не выдерживала и тоже смеялась. Ваня так действовал – отжимал внутри Ани клапан, стравливал Анин страх.

Ваня же велел ей идти к платному врачу, в частную клинику, чтобы «удостовериться». Тем более что деньги есть, сказал он сурово, и Аню затопило нежностью. Она почувствовала, как важно ему сказать: деньги есть. И на секунду перестала на него злиться за то, что ушел.

Зато теперь может сказать ей по телефону: деньги есть. А раньше макароны с жареным луком по три дня на ужин ели. Аня почти не спала: стоило улечься, как вес ее внутренностей переставал передавливать артерии, кровоток улучшался и живот начинал ходить ходуном, надуваться и опадать. Некто внутри Ани, нахлебавшись кислорода, вел себя как