Нам уже пора - Вика Козлова

уговорит, не уговорит, отец, – говорил Гена. – Я клянусь тебе! Я… я тебе все оставлю, все, что есть. Подурили – и хватит, отец, не заигрывайся. Еще же можно остановиться – проехали, забыли.

Батюшка вдруг заморгал быстро-быстро, глаза у него подернулись прозрачным. Он поднес руку к ресницам, снял слезу, посмотрел на нее, потом слизнул с пальца.

– Старею, – вздохнул он. Потом откинулся на спину, приземлился на пятую точку. Крякнул, достал неловко из карманов пачку, прикурил сразу две. Одну вставил Гене в рот, другую себе. Гена ухватил сигарету уголком губ, кое-как затянулся – поди попробуй без рук, – другим углом выпустил дым. В голову дало. Жанка его уговорила бросить, мол, легкие, сердце.

– Остановиться, говоришь? – сказал ему батюшка. – Вот и я иногда думаю – может, ну его, остановиться? И будь что будет, да? Я иногда ведь останавливаюсь. Ему говорю, мол, не сезон, на дороге никого. Не везет. Не выходит. А сам и не пробую. Жалею. Да только ему что? Он не слушает. Хочешь, расскажу чего?

Гена молчал, сигарета уже истлела наполовину.

– Когда это было-то? Ну, в начале осени, наверное. Егорка их, вон, как тебя, чуток с дороги спутал. А им ничего – веселые, хохочут. Южнее ехали. Медовое путешествие, только из ЗАГСа. Он себе кофе взял, ей шанежку – болтают, воркуют. Хорошие такие. Худые, конечно, зато двое разом. Ну и хотел я по накатанной – блюдо предложить, там препаратик кое-какой, ну, ты уже, наверное, понял. И представь – не могу. Вот те крест – в руке уже пузырек, открывай да лей, а я – ни в какую.

Батюшка засмеялся так счастливо, словно происшествия более славного с ним в жизни не происходило.

– Ну и что ты думаешь? Уехали! Представляешь? Уехали мои голубки. И я такой довольный был. Не знаю почему. Как будто, понимаешь, что-то хорошее сделал. Что-то человеческое такое, простое во мне осталось. Глупое даже, наивное. Ну а мы, человеки, же тем и славимся, да? Наивностью своей. Это Ему там, наверху, все ведомо. Ибо Господь дает мудрость; из уст Его – знание и разум. А знаешь, что дальше-то было?

Гена не ответил. Он не чувствовал всю левую половину тела и был почти уверен, что наконец обоссался.

– Он… Ты не знаешь, что с ним было. Я, если честно, и сам не знаю. Да вот только в тот раз он напомнил мне, что будет, если я… Если я перестану. Что будет, если все голубки доберутся до юга и будут там пить «Массандру» и нектаринами закусывать, понимаешь? Видишь это?

Несмотря на холод, батюшка так и был в своем свитере – без ватника или пуховика. Он потянул наверх рукав и показал руку.

Голова у Гены кружилась, он не до конца понимал, что происходит, слышал и видел будто с опозданием. Мир тормозил, как видео при плохом интернет-соединении. Он скосил глаза, попробовал сосредоточиться, но реальность уплывала и расползалась.

Гена вспомнил, как однажды давно, еще в школе, какой-то пацан бежал, запнулся и, упав лицом на лавку, прокусил нижнюю губу, пригвоздив себя к деревяшке своими же зубами. Гена помнил, как тот орал, когда школьная медсестра трясущимися руками набивала его рот комьями ваты в ожидании скорой.

Ему, Гене, тогда стало противно. Но не от ора и кровяных потеков, а от странного вида раны, от ее противоестественности. Зубы человека не должны прокусывать его же плоть. Мозгу от этого было некомфортно.

Что-то похожее он испытал и сейчас, лежа на боку бог весть где на давно заледеневших волокушах. Перед его носом маячила рука, но с ней было что-то не так. Тени падали странно, Гена никак не мог сфокусировать взгляд, но чувствовал, что ему очень это нужно сделать.

Что это вообще такое? Как такое может быть?

Рука от запястья и выше была вся черно-бордовая и напоминала суджук. От сгиба локтя и вниз она была испещрена неровными прорехами – какие-то дырочки были мелкими, какие-то глубокими, диаметром с пятирублевую монету. Рука казалась ульем, из которого вот-вот полезут насекомые.

Гена опять застонал. Убери, убери.

Батюшка издал странный звук – то ли смешок, то ли всхлип – и одернул свитер.

– Мужик, – хрипло сказал Гена. – Тебе к врачу надо. Я хороших врачей знаю.

Может, вот он, его шанс? Уговорить, уболтать? Потянуть время. Странно, но в голове как будто чуть прояснилось. Как будто вид того, что скрывал свитер, взбодрил, шарахнул адреналином.

– Как такое вообще случилось? Обо что ты так? – спросил Гена.

– Я… отпустил тех людей-то. Голубков. А потом вот. Он мне… велел, понимаешь? Как бы так в голове моей очутился и руками моими управлял. Я как не свой был. Не знаю, как и объяснить. Не понимаю даже, чем я это сделал? Пробойником, что ли? Клещи еще тоже в крови лежали… У меня тут инструмента много, столярничаю потихоньку. В свободное, хе-хе, время.

– Так ты это… сам? – спросил Гена, леденея.

– Не сам! Не сам, милый ты мой! – выкатил глаза батюшка. – Ты что же, меня не слушаешь? Кто же такое сам с собой сотворит? Он это! Он мне показал, что будет, если я его волю не буду выполнять. И ладно со мной, так потом и с Егоркой? А пацана-то за что?

– А меня за что? – спросил Гена.

– Ни за что, – согласился человек. – Но надо так. Если ему прикорм-то не давать, представляешь, что будет? Вот и я не представляю. Я всей его силы не знаю пока. А хочешь еще секрет?

Не дожидаясь ответа, опять приблизился к Гене и зашептал:

– Я так думаю, вестник это. Апокалипсиса. Не совсем как в Откровении говорится – там всадники, а тут он один, да только сомнений у меня почти нет. Мне накануне того, как он явился, приснился Иоанн Богослов и сказал одно только слово: сдержи. Я сперва и не понял, а потом увидел – его. Вид у него… не буду рассказывать. Одно скажу – не Божье это создание. И голод у него адский, дьявольский. Вот и кормлю. И Егорку приучаю потихоньку – на всякий, так сказать, случай. А то не будет меня, кому его сдерживать? Это он пока, так сказать, смирный, дальше участка не выходит. А если я перестану и он проголодается? А если до села какого доберется или до города? Как ты сказал – кормильцы мы? Ну правильно, кормильцы и есть. Значит, надо кормить. Ну, вот и Егорка.

Гена откинулся на волокуши с неслышным никому стоном. Мыслей уже