Нам уже пора - Вика Козлова

засунутый в мешок зверек: извивался, крутился, загонял ноги-лапки под Анины ребра.

«Да вылезай ты уже!» – зарычала Аня как-то и затихла, испугавшись собственного голоса. Но не его громкости, а его неожиданной злобности.

Аня записалась в клинику и, сидя в очереди, ругала себя за стеснение. Как будто она здесь чужая, случайная. А между тем ничего такого в этой частной клинике нет особенного: те же бахилы, тот же кулер с пластиковыми стаканчиками. Может, девушка на стойке регистрации поучтивее, но, может, и показалось.

Платная врачиха оказалась такой же беспомощной, как предоставленная государством. Пощупала, померила, посмотрела в карту. Посоветовала больше двигаться:

– Ходите, гуляйте, только не по жаре.

И проводила к стойке, где вежливая девушка вежливо спросила Аню, оплатит она картой или наличкой.

Город выжигало разошедшееся лето. Мальвы поникли, цикорий выцвел, тут и там на асфальте топорщили перья мертвые голуби. Дышать было совсем нечем.

Тем же вечером Ванин телефон перестал отвечать. Это было ожидаемо и не ново: удивительными считались скорее дни, когда он мог дозвониться и несколько минут послушать Анины вздохи.

И все равно у свекрови глаза стали на мокром месте. Передислоцируют их, строго постановил свекр, стараясь ни на кого не смотреть.

Передислоцируют их, повторила Аня, чтобы поддержать свекровь и немного – себя.

Постель была как печка, простыня сбилась, живот кипел изнутри. Аня вертелась на один бок, на другой, подкладывала под поясницу подушку, сгибала ногу так и эдак. Хотелось плакать, но слез не было, высохли.

Когда на часах стали сплошные нолики, Аня встала и крадучись, как воровка, вышла из квартиры.

Сначала она думала только постоять у подъезда, остудить тело на вечернем ветерке, но что-то поманило – и Аня пошла, мимо подъездов, вглубь района, к бульвару.

Бульваром эту мощенную собянинской плиткой дорожку называло только местное население, но Аня понимала, откуда такое название выросло. Бульвар прорезал столпотворение типовых многоэтажек, придавал пейзажу уверенную вытянутую горизонталь и показывал пусть скромные, но бархатцы в бетонных клумбах. Вдоль бульвара недавно поставили удобные лавочки – Анина свекровь любила на них посидеть в погожий денек, поболтать с подружками по телефону.

Утром здесь полно было молодых женщин: сидя на лавочках, они отталкивали от себя и вновь притягивали коляски с кряхтящим наполнением. Укачанное вперед-назадкостью наполнение умолкало и затихало. По тому, как мамы продолжали это движение на автомате, становилось понятно, какие они уставшие.

Сейчас бульвар был тихим, частью синим, частью, где фонари, желтым. Где-то лаяла собака, а еще дальше, за кустами, хохотали пьяным смехом.

Кусты удивили Аню: как они так быстро выросли? Почему еще вчерашним днем она шла по тому же бульвару и не замечала, как пышна растительность по его берегам?

Наконец подул ветерок, Аня почувствовала мурашки по ногам и плечам и только сейчас осознала, что вышла прямо как была, в ночной рубашке, в домашних сланцах. Впрочем, ей впервые за последние дни стало комфортно, живот опять укачался и успокоился, она даже почувствовала некоторую легкость. Подумаешь, ночнушка, все равно нет никого.

Аня решила, что пройдет по всему бульвару, от самого его начала до места, где он становится просто пешеходной дорожкой и ныряет под землю, как стежок, чтобы продолжиться по другую сторону шоссе. В зарослях услышала шуршание. «Никто не нападет на беременную», – решила она, хотя сама понять не могла, откуда в ней такая уверенность.

Ночью бульвар казался длиннее и извилистее, чем днем. Смех и лай утихли. Аня шла придерживая живот руками, чтобы не так давило на мочевой пузырь. Пиликнула далекая сигнализация. Аня вспомнила, что в детстве боялась ночной сигнализации: ей казалось, что это обязательно воры.

Она вообще всего боялась – войны, громких звуков, собак без поводка, ждать анализов. Мышечка, называл ее Ваня и целовал в висок, когда она вздрагивала от раската грома.

Мышечка, услышала Аня отчетливо позади себя. Она обернулась, никого, конечно, не обнаружила, а когда снова посмотрела вперед, прямо на нее глядели два ровно круглых, отчетливо оранжевых глаза. Глаза были в морде, морда была волосатая и заканчивалась пастью с кривыми клыками.

Аня проснулась в жарко натопленное утро. Никакой прохлады, никакого облегчения. Поплелась на кухню, чтобы заварить себе чуть кофейной пыли под предостережения свекрови. Не многовато ты стала кофе пить?

Аня заплакала, свекровь перепугалась, позвала: «Отец! Отец!» Свекор пришел недобритый. Аню усадили на табуретку, налили ей воды (кофейную жижу свекровь плеснула в раковину – Аня видела).

– Ну ничего, ничего, приедет он скоро, а у тебя карапуз уже на руках, – ворковал свекор.

– Я не поэтому, – всхлипнула Аня и вытерла нос рукавом, как маленькая. – Я вчера такое на бульваре видела.

Они ей, конечно, не поверили. В центре города? Да это собака наверняка была. Вот выпускают повсюду своих зверюг, девочку напугали.

– Это не собака, – упрямо говорила Аня. – Это вепрь.

– Вить, а вепрь – это что такое? – шепнула свекровь.

– Ну типа кабана, – растерянно отвечал свекор. – Ань, ты как вообще? Устала совсем? Чайку, может?

– Не надо мне чаю, – сказала Аня, а слезы все лились и лились.

Откуда в ней это слово взялось? Вепрь.

Пошла искать в интернете. Вепрь – одно из названий дикого кабана (Sus scrofa), предка домашней свиньи. В старину на Руси его называли «вепрь» из-за свирепости.

Посмотрела картинки – щетинистый горб, волосатые уши, пасть с клыками. Тот, на бульваре, был сильно больше, а так – похож.

Место обитания: широколиственные и смешанные леса, болотистые местности, камышовые плавни.

Ввела запрос «галлюцинации во время беременности». Начиталась ужасного и не совсем понятного. Эмоциональная лабильность (что это?), гормональные всплески (ну разумеется), лимбическая система. Провалилась по синим ссылкам и дошла до слова «лимб». Край, рубеж, предел.

Дальше началось что-то про Иисуса, и Аня отложила ноут.

Вечером сделала привычные упражнения, чтобы хоть чуть-чуть размять измученное бременем тело. Долго стояла голой перед зеркалом, пытаясь определить, стал ли ниже пупок. От лобка и через весь живот шла темно-коричневая вертикальная полоска.

Аня спала, и ей снилось, будто то, что жило внутри, раздалось в размерах в два, а потом в три раза. Аня хотела кричать – сейчас разорвет изнутри. Она умрет от болевого шока и от потери крови. А живот все пух и пух, кожу продавливали человеческие ладони, ступни. Огромные, не младенческие. Из глубины живота неслось: «Аня, выпусти, я тут задыхаюсь, Анечка». Голос был Ванин.

Проснулась мокрая, дышать сложно. Глянула на часы – чуть за полночь, до утра еще долго. Дошла до туалета, с трудом села на унитаз, с трудом пописала, с трудом и