Искатель - Тим Волков

поцелуи, а руки её тем временем неспешно, но уверенно распускали шнуровку моей рубахи. — Каждую ночь думала, вернёшься ли…

Мы медленно поднялись, не размыкая объятий, и комната вокруг окончательно поплыла, растворилась в мягком, тёплом полумраке — остались лишь ощущения: тепло её кожи под моими ладонями, частое, взволнованное дыхание, тихий шёпот, переходящий постепенно в невнятные, бессвязные слова, а после — и вовсе в молчание, более красноречивое любых признаний.

Время будто остановилось, растянулось в одно долгое, бесконечное мгновение близости — нежной, трепетной, полной той особой доверительности, что рождается лишь между людьми, по-настоящему дорогими друг другу.

Свет за окном давно погас, сменившись мягкой, обволакивающей темнотой, а мы всё ещё оставались вместе, сплетённые в объятиях, будто пытаясь наверстать разом всю долгую разлуку, все недели тревог и опасностей, что нам довелось пережить порознь.

— Не отпущу больше, — прошептала Лизавета, устраиваясь у меня на груди, и я почувствовал, как её сердце бьётся в такт моему, всё медленнее, всё спокойнее, убаюкивая нас обоих. — Никуда больше не отпущу…

— И я не уйду, — пробормотал я в ответ, чувствуя, как веки наливаются приятной, умиротворённой тяжестью. — Обещаю…

Я взглянул на лицо Лизаветы. Оно расплывалось белым пятном и сквозь него проглядывалось лицо Оюны. Я хотел оттолкнуть шаманку, но не смог — уже не было сил.

Сознание медленно, плавно затуманивалось, погружая меня в глубокий сон.

* * *

Я проснулся резко, будто вынырнул из глубокой воды — сердце колотилось, лоб покрывала испарина, а перед глазами всё ещё стояло лицо Лизаветы, такое живое, такое реальное, что казалось — протяни руку, и коснёшься её тёплой кожи. И сквозь это лицо…

Я тряхнул головой. Черт, что же это было? Эта шаманка, Оюна, опоила меня что ли? Такое странное ощущение… Нет, не похмелье. Но что-то рядом.

В доме, кажется, никого не было. Только полумрак хижины, тлеющие угли в очаге да тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров.

Я лежал неподвижно ещё несколько долгих минут, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и разобраться в собственных ощущениях — а они были странными, тревожными, будто что-то в теле знало нечто, чего не знал разум.

Усталость — глубокая, необычная, будто я не спал, а совершил какую-то тяжёлую, изматывающую работу. Лёгкая, едва уловимая ломота во всём теле, отличная от боли в ране. И это смутное, назойливое чувство — будто сон, каким бы ярким он ни казался, не был просто сном.

Лиза… Лизавета. Ее образ и близость… Будто на самом деле все было.

— Оюна! — позвал я, голос вышел хриплым, встревоженным.

Девушка, что до этого сидела снаружи хижины, тут же откликнулась на зов, входя внутрь.

— Очнулся, — произнесла она спокойно, привычно окидывая меня взглядом, будто оценивая состояние. — Как себя чувствуешь?

— Что со мной было? — я приподнялся на локтях, не отрывая от неё пристального, требовательного взгляда. — Пока я спал. Что произошло?

Оюна слегка нахмурилась, явно не понимая, к чему я клоню.

— Спал ты, — она пожала плечами. — Отвар мой сильный, крепкий сон даёт, для исцеления нужный. Метался немного, бормотал что-то, жар был сильный.

— И всё? — я продолжал испытующе смотреть на неё. — Больше ничего?

— А что ещё должно было быть? — она смотрела на меня с искренним недоумением, без малейшего намёка на смущение или вину.

Я замолчал, пытаясь сформулировать словами то смутное, необъяснимое чувство, что не отпускало меня с момента пробуждения.

— Мне снилась… — начал я неуверенно, — женщина одна. Очень явственно снилась. И ощущение странное потом осталось, будто это был не просто сон, а…

Я не договорил, чувствуя себя нелепо от одной попытки облечь эту тревогу в слова. Да и как скажешь незнакомой девушке, что снилась мне прекрасная ночь с моей любимой, ночь любви, духовной и… физической? Вот ведь черт, как будто и в самом деле все пережил!

Оюна, впрочем, судя по всему, поняла, о чём речь, и покачала головой, ничуть не смутившись.

— Отвар мой такой, — пояснила она терпеливо, будто объясняя нечто очевидное несмышлёному ребёнку. — Сильные видения даёт, яркие. Для исцеления полезно — душа во сне лечится, пока тело покоится. А что видения кажутся настоящими — так это от травы одной, что я добавляю, сон-трава называется. Сильная очень.

— Ты могла бы предупредить, — резко бросил я, чувствуя, как раздражение, замешанное на пережитой тревоге, наконец прорывается наружу. — Что за отвар такой даёшь, что за видения будут! Я ведь не понимал, что происходит, испугался не на шутку!

— Прости, — Оюна, впрочем, не выглядела особо раскаявшейся, скорее удивлённой моей резкостью. — Не думала, что напугаю. Обычно людям нравятся такие сны — близких видят, родных, кого не хватает.

— Мне важно знать заранее, что мне дают! — я всё ещё не мог до конца успокоиться, хотя разумом уже понимал — злиться, в общем-то, было особо не на что, кроме собственной непонятливости да пережитого потрясения. — Особенно учитывая, где я нахожусь и в каком состоянии.

— Хорошо, — Оюна кивнула, впрочем, без особой покорности в голосе, скорее просто соглашаясь на разумное требование. — В следующий раз предупрежу, что за отвар, чего ожидать.

Я откинулся обратно на лежанку, чувствуя, как раздражение постепенно улетучивается, оставляя после себя лишь усталость да смутное, тянущее чувство вины перед Лизаветой — будто одним лишь этим ярким, живым сном я уже совершил какую-то безмолвную измену, хотя разумом прекрасно понимал всю нелепость подобной мысли.

— Что за трава хоть такая? — спросил я уже спокойнее, желая просто отвлечься от неприятных раздумий. — Сон-трава эта?

— Сама покажу как-нибудь, — Оюна слегка улыбнулась, впервые за весь разговор. — А пока — отдыхай. Рана твоя всё ещё заживления требует, а не тревог понапрасну.

* * *

Прошло ещё три дня, прежде чем я почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы всерьёз задуматься о дороге домой.

Рана понемногу затягивалась — Оюна меняла повязки регулярно, каждый раз придирчиво осматривая шов, довольно кивая при этом. Слабость отступала не так быстро, как хотелось бы, но я уже мог самостоятельно подняться, пройтись по хижине, даже выйти ненадолго наружу, опираясь на грубо оструганную палку, что девушка вырезала специально для этой цели.

— Пора мне собираться, — заявил я как-то утром, когда Оюна принесла обычную порцию отвара — на этот раз, по её заверениям, самого обычного, травяного,