Искатель - Тим Волков

* * *

Ощущение слежки пришло внезапно — не какой-то конкретный звук, не движение, а просто липкое, холодящее чувство, что кто-то следует за мной, держась чуть позади, в стороне от тропы, там, где темнота была особенно густой.

Я ускорил шаг, невзирая на нарастающую боль в груди — та отзывалась теперь при каждом вдохе, острая, пульсирующая, будто рана, едва затянувшаяся, готова была разойтись снова от чрезмерного напряжения.

Дыхание сбилось, в боку закололо, но останавливаться я не смел — что-то первобытное, звериное подсказывало: нельзя оборачиваться, нельзя медлить, нужно идти, идти как можно быстрее, прочь от того неведомого, что крадётся следом.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а я всё продолжал ломиться сквозь тёмную, беспросветную чащу, ориентируясь уже скорее не на звёзды, а на одно лишь отчаянное, паническое желание — оказаться как можно дальше от преследователя.

Лёгкие горели огнём, ноги подкашивались от слабости, но я упрямо продолжал бежать, петляя меж стволов, продираясь через густой, цепкий подлесок.

И вдруг — впереди, прямо на пути, возникла тёмная фигура.

Я замер как вкопанный, не в силах остановиться сразу, налетев почти вплотную, а сердце ухнуло куда-то вниз, пропустив, казалось, несколько ударов разом.

Оюна.

Она стояла неподвижно, преграждая мне путь, и в неверном, призрачном свете звёзд, пробивавшемся сквозь редкие просветы в кронах, отчётливо был виден предмет у неё в руках.

Ружьё.

Направленное прямо на меня.

Девушка молчала — ни единого слова, ни объяснения, ни угрозы, — лишь смотрела на меня немигающим, непроницаемым взглядом, в котором сейчас решительно невозможно было прочитать ничего: ни гнева, ни сожаления, ни даже простого удивления.

Я замер, тяжело дыша, чувствуя, как ватными становятся ноги — то ли от изнеможения долгого бега, то ли от накатившего вдруг, ледяного ужаса.

Палец её медленно лёг на спусковой крючок.

Глава IV

Я стоял неподвижно, не сводя глаз с направленного на меня дула, чувствуя, как колотится сердце где-то в самом горле.

— Оюна… — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя удавалось это с трудом. — Что ты хочешь?

Девушка молчала ещё несколько долгих, томительных мгновений, прежде чем ответить — коротко, жёстко, без прежней мягкости в голосе:

— Вернись в хижину.

— Зачем? — я предпринял слабую попытку потянуть время, лихорадочно соображая, что можно предпринять в подобном положении. — Оюна, объясни хотя бы, что происходит. Почему ты…

— Вернись, — повторила она твёрже, чуть приподнимая ружьё, будто в подтверждение серьёзности своих намерений. — Иначе стрелять буду. Не хочу, но выстрелю, коли придётся.

Я лихорадочно пытался найти выход, понимая, что бежать в моём состоянии — обречённая затея, а нападать безоружным на человека с ружьём и того хуже.

— Послушай, — я попытался зайти с другой стороны, — если дело в деньгах… в золоте… Я ведь богат, Оюна, у меня прииск, я могу дать тебе столько золота, сколько пожелаешь. Только отпусти меня.

Что-то мелькнуло в её взгляде — не то презрение, не то простая усталость от подобного предложения.

— Не нужно мне твоё золото, — произнесла она ровно. — Другое нужно.

— Тогда что?

Оюна не ответила. Вместо этого она медленно, но уверенно начала приближаться ко мне, не опуская ружья, держа его наготове, будто готовая выстрелить при малейшем резком движении с моей стороны.

Я попятился было, но за спиной оказался ствол дерева, преградивший путь к дальнейшему отступлению.

— Оюна, постой… — я поднял руки, показывая пустые ладони, отчаянно пытаясь найти хоть какие-то слова, способные остановить происходящее.

Договорить я не успел.

Девушка стремительным, отработанным движением перехватила ружьё за ствол и, прежде чем я успел хоть как-то среагировать, с силой обрушила приклад мне на голову.

Вспышка боли, ослепительная, оглушающая, а следом — стремительно сгущающаяся, поглощающая всё сознание темнота.

Последним, что я успел различить, прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, было её лицо — совсем близко, склонившееся надо мной, с тем же непроницаемым, нечитаемым выражением, что и прежде.

* * *

Кондратий шёл уверенно, привычно — тайга для него давно перестала быть чем-то пугающим или загадочным, скорее домом, пусть и не самым уютным, зато хорошо изученным за долгие годы бродяжьей, а после каторжной жизни.

Он держался чуть в стороне от привычных троп, доверяя больше собственному чутью да немногочисленным, но верным приметам — примятой траве, сломанной ветке, следу сапога, отпечатавшемуся в мягкой после недавнего дождя земле.

К полудню горбун вышел на ту самую тропу, по которой, если верить рассказам вернувшихся, и шла злополучная колонна — да, вот они, следы: примятая трава, кострище на давешнем привале, обрывок верёвки, зацепившийся за куст.

Кондратий остановился, внимательно оглядывая местность, прикидывая дальнейший путь — и тут краем уха уловил нечто странное. Тихий, едва различимый звук, будто чьи-то осторожные шаги позади, чуть в стороне от тропы.

Горбун замер, не подавая виду, что заметил слежку, а сам меж тем незаметно свернул с открытого места в густой подлесок, обходя невидимого преследователя по широкой дуге.

Опыт таёжной жизни, да и лагерная выучка давних лет, не подвели — минут через десять Кондратий уже сам оказался позади того, кто следовал за ним, притаившись в укромной ложбинке, откуда просматривался обратный участок тропы.

Едва тёмная фигура преследователя показалась на открытом месте, горбун бесшумно бросился вперёд, одним стремительным движением сбивая неизвестного с ног и прижимая к земле, занося над ним нож.

— А ну, тихо! — прошипел он, вглядываясь в лицо противника, — и тут же осёкся, признав знакомые черты. — Тьфу ты, нелёгкая! Иван⁈

Эвенк, придавленный к земле, извивался, пытаясь высвободиться, но, узнав нападавшего, тоже перестал сопротивляться, хотя во взгляде его мелькнула плохо скрываемая неприязнь.

— Пусти, горбатый, — процедил Иван сквозь зубы. — Чуть без глаза не оставил.

Кондратий, впрочем, не спешил отпускать, ещё несколько мгновений придирчиво разглядывая эвенка, прежде чем нехотя подняться, позволяя тому тоже встать на ноги.

— Ты чего крадёшься, как тать? — недовольно проворчал горбун, отряхивая колени. — Я уж думал — лихой человек следом увязался.

— А ты чего меня не окликнул, ежели заметил? — не остался в долгу Иван, отряхивая свою рубаху и всё ещё бросая на Кондратия настороженные, неприязненные взгляды. — Сразу ножом кидаться…

— Так почём я знал, что это ты, — буркнул горбун, впрочем, без особой враждебности в голосе — дело было сделано, недоразумение выяснилось, а тратить время