Искатель - Тим Волков

с пугающей ясностью. Тонкая, гибкая фигура, притаившаяся среди кустов багульника, ружьё, вскинутое к плечу, выстрел, а после — спокойное, деловитое движение к реке, чтобы выловить упавшее в воду тело и разыграть роль спасительницы.

Нелепо. Совершенно нелепо, одёрнул я себя тут же. Зачем бы ей это понадобилось? Кто она такая, чтобы желать мне зла — случайная, одинокая шаманка, живущая вдали от всякой цивилизации, вдали от форта, от золота, от всех тех интриг, что могли бы толкнуть на подобное преступление Расстегая, или людей Огнева, или ещё кого из моих многочисленных недоброжелателей?

Да и мотив… Какой у неё мог быть мотив? Она ведь ничего не знала обо мне прежде, ни о золоте, ни о прииске, ни о форте, во всяком случае, я сам ей ничего подобного не рассказывал до того самого разговора о пророчестве.

Разве что…

Я нахмурился, вспоминая её собственные слова про старинное поверье её рода, про человека из другого времени, что явится через воду. А что, если это не пророчество вовсе, а нечто иное, часть какого-то плана, известного лишь ей одной? Что, если она специально поджидала, зная — или предполагая, — что рано или поздно кто-то, отмеченный особыми приметами, окажется у этой реки?

Мысль казалась совершенно безумной, притянутой за уши. И всё же, стоило ей однажды закрасться в сознание, она уже не желала так просто уходить, продолжая тревожить, царапать изнутри неприятным, липким сомнением.

Я ещё раз взглянул на спящую Оюну, такую спокойную, безмятежную в свете тлеющих углей, и почувствовал странную, раздирающую двойственность: с одной стороны, эта девушка выходила меня, спасла от верной гибели, ухаживала терпеливо и заботливо все эти дни. С другой же… что я, в сущности, знал о ней по-настоящему? Ничего, кроме того, что она сама пожелала мне рассказать.

Тихо, стараясь не разбудить хозяйку, я вернулся на свою лежанку, но заснуть уже не смог — лежал, глядя в тёмный, закопчённый потолок, и по кругу прокручивал в голове одну и ту же тревожную, неотвязную мысль, не находя ей ни подтверждения, ни окончательного опровержения.

Пролежав так до самой глубокой ночи, я наконец принял решение.

Оставаться здесь долее казалось теперь немыслимым — не столько из-за твёрдой уверенности в дурных намерениях Оюны, сколько из-за самой этой гнетущей, неотвязной неопределённости, что поселилась во мне после увиденного ружья. Лучше уж рискнуть, положиться на собственные, пусть ещё не до конца окрепшие силы, чем оставаться заложником сомнений, терзающих душу сильнее любой физической слабости. Да заждались меня в форте люди. Наверняка ищут. Есть шанс выйти на поисковую группу.

Я медленно, стараясь не издать ни единого лишнего звука, поднялся с лежанки. Тело отозвалось слабой, тянущей болью, но уже не той острой, разрывающей, что мучила меня в первые дни. Терпимо, вполне терпимо для того, что я задумал.

Оюна по-прежнему спала.

Стараясь ступать бесшумно, я подкрался к сундучку, где, как я помнил, хранились кое-какие припасы, и осторожно, стараясь не звякнуть металлом, отыскал нож. Рядом обнаружился и кусок вяленого мяса, завёрнутый в чистую тряпицу, да небольшой ломоть чёрствого, но вполне съедобного хлеба.

Огниво брать не рискнул — оно лежало слишком близко к изголовью её лежанки, а будить Оюну прямо сейчас, объясняться, придумывать причины столь внезапного, поспешного ухода не хотелось решительно.

Я аккуратно завернул припасы в найденный тут же кусок ткани, сунул за пазуху вместе с ножом и, бросив последний, долгий взгляд на спящую девушку — то ли спасительницу, то ли, чем чёрт не шутит, нечто совсем иное, — беззвучно выскользнул за дверь хижины.

Ночная тишина, лишь изредка нарушаемая далёким уханьем неясыти да тихим, едва слышным шелестом ветра в кронах.

Я остановился на несколько долгих мгновений, пытаясь сориентироваться. И с растерянностью осознал, что понятия не имею, в какую сторону идти. Оюна говорила — вниз по реке, а после через тайгу напрямки, но толком не показывала направления, а я, признаться, тогда ещё не задумывался всерьёз о побеге, чтобы запоминать подробности.

Тайга обступала со всех сторон, тёмная, безмолвная, равнодушная к моим тревогам. На мгновение меня охватило паническое, почти детское чувство полнейшей потерянности.

Я поднял голову, вглядываясь в ночное небо, усеянное россыпью ярких, чётких, не замутнённых никаким городским освещением звёзд.

И тут вдруг вспомнилось. Форт, вечера на крыльце конторы, когда, бывало, засидевшись допоздна за какими-нибудь расчётами вместе с Полозовым, мы выходили подышать свежим воздухом, а я, по давней привычке, ещё сохранившейся со времён совсем другой жизни, поднимал взгляд к небу, отыскивая знакомые созвездия.

Большая Медведица. Полярная звезда.

Я прищурился, вглядываясь в переплетение звёзд над головой, пытаясь отыскать знакомый ковш. И, к собственному облегчению, довольно быстро различил его характерные очертания. А оттуда, по хорошо знакомой с детства методике, нашёл и саму Полярную звезду — неяркую, но безошибочно узнаваемую по расположению.

Форт, насколько я помнил по прежним вечерним наблюдениям с его крыльца, лежал примерно к северо-востоку от той местности, где мы разбивали лагерь во время злополучного похода к камню духов. Течение реки, что унесло меня прочь, должно было, по всей логике, нести на юг или юго-восток, вниз по руслу. А значит, чтобы вернуться, следовало держать путь в обратном направлении, ориентируясь примерно на север, а после забирать к востоку.

Не бог весть какая точная навигация, скорее общее, приблизительное направление, чем чёткий, выверенный маршрут. Но всё же это было куда лучше, чем блуждать вовсе наугад, полагаясь на волю случая.

Я поплотнее запахнул на себе позаимствованную у Оюны тёплую накидку, ещё раз сверился взглядом с положением Полярной звезды, и решительно двинулся в путь, прочь от хижины, прочь от спящей шаманки, прочь от всех терзающих душу сомнений, навстречу неизвестной, но, как я твёрдо надеялся, ведущей домой дороге.

Тайга сомкнулась вокруг тёмной, безмолвной стеной, и единственным ориентиром в этой бескрайней, равнодушной черноте оставался лишь слабый, но неизменный свет далёкой звезды, указывающей путь на север.

* * *

Идти оказалось труднее, чем я представлял себе поначалу. Тело, ещё не до конца оправившееся после ранения, быстро давало о себе знать — тянущая боль в груди при каждом более резком движении, одышка, что накатывала уже после недолгого, казалось бы, пути.

Но останавливаться я не позволял себе, разве что на короткие передышки, сверяясь всякий раз с положением Полярной звезды, что упрямо проглядывала сквозь редеющие кое-где кроны деревьев, указывая верное направление.

Тайга ночью оказалась совсем не такой, как днём, привычные, узнаваемые днём заросли теперь представали чередой тёмных, зловещих силуэтов,