Искатель - Тим Волков

— я упрямо возразил, хотя, признаться, самому себе в эту минуту верилось с трудом. — Дай только подняться, разомнусь немного, и…

Не договорив, я решительно уперся ладонями в лежанку, пытаясь приподняться.

Тело отозвалось немедленной, резкой болью — там, где была рана, будто что-то дёрнуло изнутри раскалёнными клещами, а голова вдруг закружилась так стремительно, что стены хижины поплыли перед глазами, смешавшись в неразличимое пятно.

— Погоди, не надо… — Оюна шагнула было ко мне, но я, охваченный то ли упрямством, то ли отчаянием, то ли просто не желая признавать собственной беспомощности, всё же заставил себя сесть, спустив ноги с лежанки.

— Всё в порядке… — прохрипел я, хотя голос предательски дрожал, а перед глазами уже плясали тёмные пятна. — Сейчас, вот только…

Я попытался встать на ноги.

И тут же весь мир вокруг качнулся, потерял равновесие, накренился под каким-то немыслимым углом. Ноги, ещё секунду назад казавшиеся вполне послушными, вдруг подкосились разом, будто кто-то одним движением выдернул из-под меня опору.

— Осторожно!

Оюна рванулась вперёд, но не успела — я всей тяжестью рухнул на утоптанный земляной пол хижины, больно ударившись плечом, а следом — новая, ослепительная вспышка боли пронзила грудь там, где была рана, заставив меня со стоном скорчиться на полу.

— Вот дурак упрямый, — Оюна, несмотря на резкие слова, склонилась надо мной с неподдельной тревогой, осторожно ощупывая повязку — не разошлась ли, не открылось ли кровотечение заново. — Говорила же — слаб ты ещё.

Я лежал на полу, тяжело дыша, чувствуя, как по вискам катится холодный пот, а собственная беспомощность жгла изнутри едва ли не сильнее самой раны.

— Чёрт… — выдохнул я сквозь стиснутые зубы, признавая наконец очевидное. — Действительно не могу…

— Вот и я о том же, — Оюна, впрочем, без всякого злорадства, с неожиданной для её хрупкого сложения силой помогла мне подняться обратно на лежанку. — Неделю, а то и две тебе лежать надобно. Может, больше. Рана глубокая была, только-только затягиваться начала. Поднимешься раньше срока — либо кровью изойдёшь, либо горячка снова накроет, да уже не отпустит.

Я обессиленно откинулся на своё импровизированное ложе, чувствуя, как сквозь физическую боль пробивается совсем иная, куда более мучительная тревога.

Форт. Пелагея. Колыванов с Полозовым, что, наверное, уже считают меня погибшим, унесённым безвозвратно бурным течением. А ведь ещё Огнев, чужие следы, гонка со временем, что и без того подгоняла нас с самого начала этой злополучной экспедиции…

А я лежал здесь, беспомощный, точно младенец, не в силах даже подняться на ноги без посторонней помощи, всецело завися от милости незнакомой девушки-шаманки посреди глухой, безымянной тайги.

— Сколько до форта пути отсюда? — тихо спросил я, уже без прежнего упрямства, а скорее просто желая понять масштаб постигшей меня беды.

Оюна ненадолго задумалась, будто прикидывая расстояние.

— Не знаю точно, — призналась она. — Далеко. Может, дня три-четыре пути, а то и больше, если человеку здоровому, налегке идти. Тебе же…

Она не договорила, но и без слов было ясно — в моём нынешнем состоянии подобный путь представлялся немыслимым.

Я закрыл глаза, чувствуя, как отчаяние медленно, но неумолимо подкатывает к горлу.

Глава II

Оюна поднесла к моим губам очередную плошку с горячим, пахнущим незнакомыми травами отваром.

— Пей, — произнесла она тихо. — Для сна это. От боли поможет, да и заживёт скорее.

Я, не имея сил спорить, послушно сделал несколько глотков — вкус оказался горьковатым, с лёгкой, едва уловимой сладостью где-то на языке, будто мёд смешали с полынью.

Почти сразу же по телу разлилось странное, вязкое тепло — сначала в груди, там, где болела рана, а после — по всем конечностям разом, точно кто-то невидимый укутал меня плотным, тёплым одеялом изнутри.

Веки отяжелели удивительно быстро. Хижина, огонь в очаге, склонившаяся надо мной Оюна — всё это начало расплываться, терять очертания, будто я смотрел на мир сквозь толщу мутной воды.

— Что это? Что я выпил?

— Спи, — донёсся до меня её голос, уже откуда-то издалека, будто с другого берега. — Сон исцеляет.

И я провалился.

* * *

Она сидела у окна, в нашей с Лизаветой конспиративной квартире, залитая мягким, вечерним светом, и перебирала пальцами кружево на манжете — тот самый жест, который я так хорошо знал, тот самый, что выдавал в ней лёгкое волнение.

— Ты вернулся, — произнесла Лизавета, поднимая на меня взгляд. — Я ждала. Долго ждала.

— Прости, — я подошёл ближе, чувствуя, как сердце наполняется теплом. — Дела задержали. Ты же знаешь, как оно бывает.

— Знаю, — она улыбнулась, откладывая рукоделие. — Знаю и всё равно волнуюсь каждый раз.

Я опустился рядом, взял её руку в свою — тёплую, знакомую до последней чёрточки, — и поднёс к губам.

— Я скучал, — прошептал я, вдыхая едва уловимый аромат её духов — сирень пополам с чем-то тонким, неуловимым, самим ею.

— И я скучала, — Лизавета склонила голову ему на плечо, а после подняла лицо, и в глазах её мелькнуло нечто большее, чем простое приветствие.

Я наклонился и поцеловал её — медленно, нежно, будто боясь спугнуть этот хрупкий, ускользающий момент. Она отвечала так же — сперва осторожно, а после всё смелее, обвивая руками мою шею, притягивая ближе.

— Как я хотел этого, — пробормотал я между поцелуями. — Все эти недели, в тайге, среди дикости да опасностей — только о тебе и думал.

— Тише, — Лизавета прижала палец к моим губам, а в глазах её светилась та особая, тёплая нежность, что предназначалась только мне одному. — Теперь ты здесь. Теперь всё хорошо.

Комната растворялась вокруг нас, теряя последние чёткие очертания — оставались только её руки, её дыхание, её голос, шепчущий что-то нежное, неразборчивое, между поцелуями.

— Александр… — выдохнула Лизавета, в этом единственном слове было столько всего сразу — и тоска по разлуке, и радость встречи, и что-то ещё, более глубокое, не требующее слов.

Я осторожно провёл пальцами по её щеке, по линии подбородка, чувствуя, как она подаётся навстречу этому прикосновению, будто соскучившись по нему сильнее, чем показывала прежде.

— Я думал о тебе каждый день, — прошептал я, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая знакомый аромат. — Каждую ночь.

— И я, — она откинула голову, подставляя шею под мои