Искатель - Тим Волков

глянь — а следов копытных нет ни единого. И камень этот как раз там, где человек, из воды выбираясь, опереться бы мог, руку положить.

Он поднялся, обвёл взглядом прогалину, уже внимательнее, тщательнее. И вдруг указал на едва приметную, чуть примятую полоску осоки, что тянулась от воды к невысокому кустарнику дальше, в глубь берега.

— И вот ещё. Трава не так лежит, как ветром пригнуло бы. Кто-то тут прошёл, недавно совсем, да тяжело, будто силы через раз оставляли.

Кондратий почувствовал, как в груди у него разом стало теснее — то ли от долгожданной надежды, то ли от подступившей вместе с ней тревоги.

— Значит, выбрался он тут, — пробормотал горбун, поднимаясь следом за Иваном. — Живой, выходит, был. Хоть тут.

— Был, — эвенк кивнул, уже без прежней сдержанности в голосе — и в нём самом, кажется, тоже плеснуло что-то похожее на облегчение. — Дальше надо смотреть. Может, недалеко ушёл, коли сил было мало.

Они свернули с берега, углубляясь в лес, туда, куда, по всем приметам, вела едва заметная цепочка примятой травы, обломанных на уровне колена веток молодого подроста, а после и вовсе смутных, полустёртых отпечатков на мягкой, прелой земле, каких Кондратий и не приметил бы вовсе, не укажи ему Иван прямо пальцем.

Лес здесь стоял густой, сумрачный — старый ельник вперемешку с непролазным подлеском, папоротником в человеческий рост, буреломом, поросшим мхом настолько плотным, что шаги тонули в нём совершенно беззвучно.

— Тихо тут больно, — заметил вполголоса Кондратий, невольно понижая голос, будто опасаясь спугнуть кого-то. — Ни птицы, ничего.

Иван на ходу чуть повёл плечом не то соглашаясь, не то отмахиваясь от пустого, по его мнению, замечания. Что-то фыркнул и продолжил двигаться вперёд, чуть пригнувшись, читая землю с прежним, сосредоточенным вниманием следопыта, для которого сама тишина леса была не поводом для тревоги, а лишь очередной приметой, которую следовало учесть.

Они прошли так ещё саженей триста, когда эвенк, шедший на полшага впереди, вдруг остановился — резко, всем телом, будто наткнулся на невидимую преграду, — и тут же махнул рукой, останавливая и Кондратия.

— Погоди.

— Что там?

— Не знаю, — Иван медленно, осторожно присел, вглядываясь в землю перед собой. — Земля тут не такая. Мох другой лежит — будто подрезали его, да обратно уложили.

Он протянул руку, осторожно потянул за край мохового пласта — и тот неожиданно легко, слишком легко для настоящего, векового мха, приподнялся, обнажая снизу не землю, а плетёный из тонких жердей настил.

— Западня, — успел выдохнуть эвенк, отдёргивая руку.

Но было поздно.

Кондратий, стоявший чуть в стороне, увидел, как земля под ногами Ивана — уже не мох, а нечто иное, хитро и старательно замаскированное — вдруг разом просела, будто разверзлась, и эвенк, не успев даже вскрикнуть, исчез из виду, ухнув вниз с глухим, страшным звуком ломающихся под его телом жердей.

— Иван!

Горбун бросился было вперёд, но в последний миг какой-то звериный, полученный ещё на каторге инстинкт удержал его на месте. Кондратий замер у самого края, там, где земля обрывалась чёрным, неровным провалом, и только после этого, уже осторожнее, опустился на четвереньки, вглядываясь вниз.

Яма оказалась глубокой, саженей в семь-восемь, аккуратно обшитой по стенам жердями, чтобы не осыпалась земля, а на дне, среди обломков маскировочного настила, неподвижно лежал Иван, лицом вниз, неловко подвернув под себя руку.

— Иван! — снова позвал Кондратий, чувствуя, как холодеет всё внутри. — Слышишь меня?

Ответом была тишина — только где-то в кроне старой ели тревожно, отрывисто крикнула потревоженная птица, будто вторя охватившему горбуна ужасу, да ветер прошелестел в вершинах, равнодушный к людской беде, как и сама эта угрюмая, безмолвная тайга.

Кондратий медленно поднял голову, обводя взглядом окрестные заросли — уже совсем иным, настороженным взглядом человека, только что осознавшего: ловушка эта не сама собой возникла, не зверьё её рыло. Кто-то сделал её нарочно. Умело, тщательно, с расчётом на человека, а не на кабана или лося.

И этот кто-то, судя по всему, не хотел, чтобы его находили.

— Держись, брат, — прохрипел горбун, лихорадочно соображая, чем и как вытащить оглушённого, а может, и того хуже, эвенка из глубокой, безжалостной ямы, — я тебя вытащу. Только держись…

* * *

— Иван! Живой?

Снизу, из тёмной ямы, не сразу, но раздался хриплый, отрывистый стон, а следом посыпалась такая забористая, гортанная брань, что Кондратий невольно вздрогнул, хоть и не разобрал ни единого слова.

— Буни нёлтэникэн!.. — Иван, кажется, попытался пошевелиться и тут же зашипел сквозь зубы, разразившись новой порцией ругани, что-то про «злых духов ямы», про «кривого хара», не то зверя, не то духа, которого он поминал явно не всуе. — Тьфу, чтоб тебя амака драный побрал…

— Живой, стало быть, — с облегчением выдохнул Кондратий, хотя тон эвенка звучал скорее злым, чем слабым. — Цел? Кости не переломал?

— Рука, — донеслось снизу сквозь стиснутые зубы. — Рука, чтоб её… Об жердину этой западни приложился.

— Погоди, не шевелись покуда, я щас чего-нибудь придумаю!

Горбун лихорадочно огляделся. Тут же приметил неподалёку молодую, но крепкую лиственницу, чей ствол у самого комля раздваивался, пуская в сторону толстый, длинный сук, почти вровень с землёй растущий. Кондратий выхватил из-за пояса топорик и принялся рубить, споро, привычно, как рубят люди, которым не раз в жизни доводилось выживать не благодаря удаче, а вопреки её отсутствию.

Через несколько минут увесистая, шершавая от обломанных веток жердь легла поперёк края ямы, и Кондратий, упершись коленом в землю, аккуратно опустил её вниз, к Ивану.

— Держи давай, цепляйся, как сможешь. Я подсоблю сверху.

Эвенк, кривясь и вновь не удержавшись от короткого, злого словца — не то на своём языке, не то уже полурусского замеса, — здоровой рукой ухватился за жердь, упёрся ногами в жердяную обшивку стены ямы и, помогая себе всем телом, полез наверх, пока Кондратий, кряхтя от натуги, тянул его за ворот куртки, стараясь не дёрнуть резко и не сорвать вниз обратно.

Наконец, оба, тяжело дыша, оказались наверху, у края провала.

— Ну-ка, дай глянуть, — Кондратий бережно потянулся к руке Ивана, что тот прижимал к груди, побелев от боли.

Эвенк нехотя позволил осмотреть. Рука ниже локтя опухала прямо на глазах, а стоило горбуну легонько, самыми кончиками пальцев, коснуться предплечья, как Иван зашипел и вновь разразился короткой, отрывистой бранью, помянув на