Искатель - Тим Волков

ветра в кронах да далёкий, равнодушный птичий крик.

А после — шипение и резкий, отчётливый запах дыма.

— Оюна, что ты делаешь⁈ — я снова рванулся, уже в полном, животном ужасе, чувствуя, как путы врезаются в кожу до крови. — ОЮНА!

Дым начал просачиваться внутрь всё гуще, а следом, у самого основания стены, мелькнул первый, робкий ещё отблеск пламени — сухие брёвна, годами пропитывавшиеся дымом очага, занимались охотно, жадно, с сухим, потрескивающим звуком.

— Не должен посланник в мире людей оставаться, — донёсся снаружи её голос. — Прости, чужеземец. Так надо. Духи ждут тебя.

Огонь уже лизал нижние жерди потолка, и едкий, густой дым быстро заполнял тесное пространство хижины, заставляя меня закашляться. А я, связанный по рукам и ногам, лежал на лежанке, глядя, как смерть медленно, неумолимо подступает со всех сторон, и понимал одно: на этот раз никакая река меня не спасёт.

Глава VI

Дым.

Кондратий вглядывался в сизую нитку над верхушками берёз, а нитка всё так же тянулась косо вверх, будто висела на одном месте. Лес глушил расстояния. То, что виднелось как рукой подать, оборачивалось в версту, а то и две тяжёлой ходьбы по бурелому.

— Быстрее надо, — не выдержал горбун, ускоряя шаг. — Не костёр это, Иван. Костёр так не чадит. Это ж горит что-то большое, и горит крепко.

— Ну и что? Пусть горит?

— Так если хозяин знак так подает?

Кондратий задумался. А ведь верно…

— Пошли.

— Стой.

Эвенк не повернулся, только вскинул здоровую руку, и Кондратий, налетевший было ему на спину, остановился.

— Ты бегом побежишь, — негромко произнёс эвенк, — и тоже в яму ухнешь. Только я хоть жердину свою перехватил бы, а ты? Горбатый, из ямы тебя кто вытащит? Я одной рукой? Тьфу.

Кондратий стиснул зубы. Возразить было нечего, и от этого злило вдвойне.

— А хозяин, если там…

— Если там, то ему, что ты бегом, что шагом, — Иван наконец обернулся, и горбун с внезапным испугом разглядел его лицо. Эвенк был бледен до серой желтизны, на лбу проступила испарина, а глаза блестели лихорадочно, будто в жару. — А если ты в ловушку влетишь, то ему уже никто не поможет. Понял?

Он повернулся и пошёл дальше, но теперь уже иначе: медленнее, низко пригнувшись, каждый шаг пробуя носком сапога, прежде чем перенести на него вес. Кондратий двинулся следом, шаг в шаг, стараясь ступать туда же, куда ступал Иван, и ни на вершок в сторону.

Так они прошли саженей полсотни, и горбун уже начал понемногу привыкать к этому мучительному, вязкому темпу, когда эвенк вдруг остановился снова и молча указал пальцем вниз.

Поперёк тропы, на высоте щиколотки, тянулась тонкая, почти невидимая в полумраке жила, свитая из конского волоса или чего-то похожего. Один её конец уходил в густой папоротник, другой был привязан к изогнутой, стянутой книзу молодой берёзке, что дрожала, как натянутый лук. Стоило задеть нить, и вершина берёзы хлестнула бы поперёк тропы с такой силой, что сломала бы человеку грудину, а то и что похуже.

— Самострел на дереве, — выдохнул Кондратий, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Да что ж за гадина такая… Кто ж такое ставит-то?

— Тот, кто не хочет, чтобы к дому подходили, — коротко бросил Иван и, присев, осторожно, кончиком ножа перерезал жилу у самого узла. Берёзка тихо, почти нехотя качнулась и выпрямилась. — Значит, недалеко уже.

Он поднялся, и горбун заметил, как эвенк на мгновение покачнулся и упёрся здоровой ладонью в ствол.

— Иван…

— Иду, — отрезал тот, не дав договорить. — Трава своё делает. Только дурная она, вкус дурной и голова от неё как не своя.

Он мотнул этой самой головой, будто отгоняя муху, и двинулся дальше.

Лес постепенно менялся. Ельник расступался, пропуская между стволами всё больше света, но вместе со светом приходило и другое: сначала едва уловимый, а потом всё более резкий запах гари. Не дымка костерка, а именно гари, тяжёлой, смолистой, с той горьковатой ноткой, что бывает, когда горит что-то большое, пропитанное жиром, копотью.

Птицы не пели. Ни одной. Только где-то впереди, за частоколом берёз, слышался ровный, глухой гул, будто далёкий ветер гулял по печной трубе. И сквозь этот гул, всё отчётливее и отчётливее, пробивалось сухое, частое потрескивание, которое Кондратий узнал бы из тысячи.

Он слышал его на каторге, когда горели бараки Зерентуя. Слышал в деревне, откуда ушёл ребёнком, когда занялся отцовский дом.

— Иван, — голос у него сел, — слышишь?

— Слышу.

Эвенк уже не шёл, а почти крался, припав к земле, и Кондратий, забыв про осторожность, шагал рядом с ним, чуть не наступая на пятки. Между стволами впереди засветилось. Сперва тусклое, красноватое пятно, потом ярче, злее, и по стволам берёз заплясали живые, дрожащие тени.

Путники выбрались к самой кромке леса и замерли. Впереди, за узкой полосой молодой поросли, раскрывалась небольшая поляна, а посреди неё высилось что-то тёмное, приземистое, скрытое сейчас за плотной пеленой дыма. Дым валил густо, сизо-чёрными клубами, и в глубине его, там, где недавно было окно, что-то жадно и яростно пульсировало рыжим.

— Горит, — глухо, будто со стороны, произнёс Кондратий. — Хозяин… Он там.

* * *

Кашель скрутил меня пополам. Черт!

Дым пробирал до самого нутра. Он был густой, жирный, с горьким привкусом сажи и палёной шкуры. Глаза слезились, и через мутную пелену я едва различал полутёмное пространство хижины, где уже плясали первые рыжие отсветы.

«Пол, — вдруг пробилось сквозь панику холодное, трезвое соображение. — Дым идёт вверх. Внизу воздух должен быть чище».

Мысль эта, к счастью, оказалась сильнее страха. Я извернулся, скатился с лежанки и упал на утоптанную землю, ударившись раненым боком. Боль вспыхнула так, что перед глазами запрыгали чёрные пятна, но зато в лицо потянуло прохладой. Совсем чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы вдохнуть без хрипа.

Я лежал щекой на земле, слушал, как гудит над головой пламя, и заставлял себя думать.

Руки за спиной. Ноги стянуты. Если получится освободиться, если хотя бы руки…

Очаг. Груда неровных камней в углу, у которых я в первые дни видел Оюну с её чугунком. Края у этих камней острые, необтёсанные. Если протереть о них ремень…

Я пополз, упираясь плечами и подбородком, извиваясь всем телом, как раненый червь. Каждый рывок отдавался в