Искатель - Тим Волков

груди. Дым щипал глаза, и я почти ничего не видел, но помнил, где очаг, и ползти было недалеко. Каких-то пять-шесть шагов, которые тянулись целую вечность.

Добравшись, я нащупал спиной каменный выступ, повернулся и принялся тереть ремень о шершавый край.

Раз. Другой. Третий.

Кожа ремня оказалась куда прочнее, чем я надеялся. Оюна знала своё дело, а может, просто вязала не впервые. Камень скрежетал, ремень скользил и лишь слегка мочалился по краям. Запястья, уже стёртые до мяса прошлыми рывками, горели так, будто на них лили кипяток.

— Давай же… — прохрипел я сквозь зубы. — Давай, дрянь…

В углу, у стены, где стоял её сундучок с докторскими инструментами, полыхнуло особенно ярко, и в отсвете я вдруг увидел, что сундучка там нет. Ни на месте, ни рядом. Она забрала его. Сложила своё добро и унесла с собой.

Значит, всё было продумано: и сборы, и поджог, и то, что я останусь лежать здесь один, связанный, без единого острого предмета в пределах досягаемости. Она не металась, не колебалась и не плакала. А просто аккуратно и хладнокровно закончила дело.

От этого стало вдруг по-настоящему страшно.

Я перестал тереть ремень и, кашляя, потащился к двери. Если она подперта, я должен был знать это точно. Дополз до низкого, обитого шкурой проёма, толкнул плечом. Дверь дрогнула, но не поддалась, будто упёрлась в стену. Снаружи глухо стукнуло что-то тяжёлое.

Подперла, значит.

Я ударил ещё раз, потом ещё, уже без всякой надежды, просто потому, что не мог не ударить. Дверь только гулко отзывалась. Жар за спиной становился нестерпимым, воздух у пола редел, и в лёгкие с каждым вдохом лезла горячая гарь.

Я откатился к стене и лёг на бок, тяжело дыша.

И тогда пришли они.

Сначала запах сирени, так явственно, что я на миг поверил: она рядом. Лизавета сидела у окна с рукоделием на коленях и улыбалась своей тихой, чуть виноватой улыбкой. Потом лицо её подёрнулось рябью, и вместо неё на меня смотрела Пелагея, встревоженная, с прикушенной губой, какой я запомнил её у ворот форта. За ней проступили стены с кирпичной кладкой и крыша артельного барака, которую мы так и не достроили. Потом всё это смазалось, и я увидел белый потолок, ровный, без единой сажинки, а рядом писк аппаратов.

«Вот оно, — мелькнуло в голове. — Значит, всё-таки возвращают. Значит, эта сумасшедшая права…»

— Нет, — просипел я вслух, сам не зная, кому отвечаю: ей, себе или этому больничному потолку. — Нет уж. Дважды в этой тайге мне не тонуть и не гореть…

Голос сорвался в кашель. Видения растаяли, оставив только жар и тоску.

Я вспомнил её ладонь на животе.

«Чувствую я. Получилось».

Слова эти, спокойные, безумные, всё стучали в висках. Если она права, если хоть тень правды была в её уверенности, то я умру, так и не узнав. Не увидев, не услышав, не поняв, что вообще произошло в те часы, которых память не сохранила. А если не права, то умру напрасно, из-за чужой веры, в которую сам не верил ни на грош.

Ярость поднялась во мне тёмной, тяжёлой волной. Я снова принялся тереть ремень о камень, уже почти вслепую, не чувствуя боли.

Раз. Два. Три.

Что-то поддалось, ремень чуть ослаб, и сердце подпрыгнуло. Я рванул руки. Не хватило. Жёсткая, мокрая от крови кожа держала.

Над головой раздался треск. Я поднял глаза и увидел, как одна из жердей потолка, охваченная пламенем, медленно, с каким-то ленивым достоинством прогибается, выпуская на волю сноп искр.

Дышать было нечем. Голова отяжелела, мысли расползались. Остатки отвара, дым и потеря крови делали своё дело, и мир сузился до маленькой точки, в которой плясали красные пятна.

«Прости, Лиза, — успел подумать я. — Прости, Пелагея. Не вышло».

Жердь рухнула с оглушительным хрустом. Что-то тяжёлое ударило по ногам, и я перестал чувствовать что-либо вообще.

* * *

Хижина горела так, как горят только очень старые, до звона высушенные временем срубы: жадно, с весёлым, страшным гулом, будто огонь ждал этого случая не один год.

Кондратий выскочил из-за деревьев, не помня себя, и тут же отпрянул, заслонив лицо рукавом. Жар бил в лицо, как из открытой печи. Кровля уже занялась целиком, по коньку бежали языки пламени, а из мутного окошка, затянутого пузырём, валил густой, чёрный, жирный дым.

— Хозяин! — заорал он, срывая голос. — Александр Андреевич!

Ответа не было. Только треск, только рёв огня да где-то в глубине сруба что-то глухо просело и ухнуло.

— Дверь, — Иван возник рядом, тяжело дыша, здоровой рукой придерживая прижатую к груди сломанную. — Там дверь, глянь!

Низкая дверь, обитая облезлой шкурой, находилась с той стороны хижины, что смотрела на поляну. Пламя пока не добралось до неё, лишь лизало косяк, и шкура на нём уже дымилась и скручивалась в чёрные жгуты. А поперёк проёма, наискось, упираясь одним концом в порог, а другим в землю, стояла толстая, неошкуренная жердь. Свежая, ещё смолистая.

Кондратий увидел её и на мгновение застыл.

— Подперли, — выдохнул он. — Гады… Подперли снаружи!

Кондратий сорвал с пояса топорик, рванулся к двери и ударил по жерди наотмашь.

Топор отскочил, оставив на смолистой древесине лишь неглубокую белую зарубку. Жердь была сырой, толстой, в руку взрослого мужчины, и стояла, как влитая.

— Руби! — хрипло крикнул Иван. — Руби, что стоишь!

Кондратий ударил снова, потом ещё. Топорик входил в дерево с глухим, вязким чмоканьем, летела щепа, от жара трещала на лице кожа, и он чувствовал, как пахнет палёным. Это горела бровь, но остановиться значило потерять несколько драгоценных мгновений.

— Иван, воды бы!

— Откуда⁈ — эвенк в ярости выругался на своём языке, а после, будто решившись, сорвал с плеча куртку. Одной рукой, не выпуская из другой сломанной, он принялся хлестать ею по занявшемуся косяку, сбивая огонь с дверной шкуры, не давая пламени перекинуться на проём раньше времени. Куртка дымилась, дымилась и его борода, но Иван не отступал.

Сквозь рёв огня донёсся вдруг приглушённый, глухой звук. Не то стук, не то удар плечом о дверь изнутри. И следом, едва различимо, срывающийся на хрип кашель.

Кондратий замер с поднятым топором.

— Живой! — заорал он так, что сам оглох. — Живой он, Иван, слышишь⁈ Хозяин! Держись!

Он размахнулся и обрушил на жердь такой удар, что запястья отозвались болью до самых локтей. Жердь дрогнула, но устояла.