Искатель - Тим Волков

Он ударил снова, вложив в это всё, что было в нём: страх, ярость, вину, отчаянную, глупую надежду.

Крыша над их головами протяжно, тоскливо застонала.

— Быстрее! — крикнул Иван, отшатываясь и заслоняя лицо. — Быстро руби, сейчас рухнет!

Кондратий не ответил. Он рубил, а с каждым ударом из-под топора летела щепа, и белая зарубка на жерди становилась глубже, шире, темнее.

Ещё удар. Ещё.

Жердь наконец хрустнула, надломилась, и Кондратий, не давая ей упасть, ударил по ней плечом, вкладывая в этот толчок всю тяжесть своего изуродованного, но упрямого тела. Дерево с оглушительным сухим треском лопнуло пополам, и дверь, освободившись, ухнула внутрь, выпуская навстречу клубы дыма и волну нестерпимого жара.

Горбун, не раздумывая ни мгновения, пригнулся и бросился в огонь.

* * *

Первым вернулся звук.

Глухие, размеренные удары, будто кто-то бил в колокол, только колокол этот был деревянный, и бил в него не звонарь, а лесоруб. Раз. Другой. Треск, короткая ругань. И снова удар.

«Дверь», — подумал я лениво, издалека. Мысль была чужой, неторопливой, будто принадлежала кому-то другому, кто лежит на дне тёплого омута и слушает, как наверху шумит вода.

Потом что-то хрустнуло совсем рядом, вместе с сухим, оглушительным треском лопнувшей подпорки, и в хижину ворвался воздух. Свежий, холодный, живой. Огонь, словно обрадовавшись, взвыл и рванулся навстречу, а меня обдало таким жаром, что я закашлялся до рвоты.

— Хозяин! Хозяин, где ты⁈

Голос был хриплым, сорванным, но я узнал его. Узнал бы, наверное, и на том свете.

— Кондра… — я попытался позвать, но из горла вырвался только сип.

Он всё-таки услышал. В клубах дыма выросла тёмная, скособоченная фигура, и я увидел его лицо: чёрное от копоти, с выпученными белками глаз и обгоревшей бровью. Кондратий на четвереньках, почти на брюхе, полз через горящую хижину и что-то бормотал, кажется, молитву пополам с руганью.

— Живой… — выдохнул он, добравшись. — Живой, слава те…

Ноги мне придавило жердью. Он рванул её обеими руками, охнул, налёг плечом, и тяжесть сползла. Потом блеснул нож, короткий, косой, и ремни на щиколотках лопнули один за другим. Я почувствовал, как кровь хлынула в затёкшие ступни.

— Руки, — прохрипел я. — За спиной…

— Вижу, вижу! Не дёргайся, зарежу ненароком!

Лезвие скользнуло по запястьям, обожгло, и руки вдруг сами, без моей воли, упали вперёд, безвольные, чужие, как плети.

Дальше всё смешалось в рваные, вспыхивающие обрывки.

Его ладони под мышками. Рывок, от которого в груди полыхнуло так, что я закричал. Он взвалил меня на плечо, на то самое, кривое, с горбом, и я подумал странно и глупо: «А ведь удобно ему, наверное, с таким».

Потолок над нами уже не был потолком. Это был сплошной оранжевый ад, с которого сыпались искры. Одна упала мне на щёку, и я даже не почувствовал.

Кондратий шёл, согнувшись, шатаясь, хрипя от натуги. Он обходил горящие обломки, перешагивал через что-то, обжигаясь, спотыкался и снова шёл. Я болтался у него на спине, как мешок, и видел только его сапоги да чёрный, тлеющий земляной пол.

— Ещё чуть… — цедил он сквозь зубы, — ещё чуть, хозяин… Не отпущу… Не отпущу, слышишь…

Дверной проём вырос перед нами, как спасительная арка. За ним было светло, и в этом свете маячила чья-то рука, тянущаяся навстречу, левая, здоровая. Иван.

Последний шаг, и воздух.

Он ударил в лицо холодной, сладкой волной, такой чистой, что я захлебнулся ею, как водой. Кондратий, не удержавшись, рухнул на колени, и мы оба покатились по траве, а за нашими спинами что-то огромное и тяжёлое качнулось, застонало и с оглушительным грохотом обрушилось внутрь себя, выплеснув в небо столб искр и чёрного дыма.

Хижины больше не было.

* * *

Мы лежали на траве и дышали.

Просто дышали, взахлёб, с хрипом и кашлем, будто воздух был чем-то съедобным и его следовало наесться про запас. Трава холодила щёку, пахла сыростью и землёй, и я, кажется, никогда в жизни не чувствовал запаха лучше.

Рядом, раскинув руки, лежал Кондратий. Лицо его было чёрным от копоти, левая бровь исчезла, а на щеке лопнул огромный волдырь. Он смотрел в небо и вдруг хрипло, страшно засмеялся.

— Ты чего? — прохрипел я.

— Живой… — выдавил он между приступами смеха и кашля. — Ей-богу, живой… Я ж думал, всё, вынесу тебя мёртвого, и что я Полозову скажу? Что Колыванову?.. Базилю? Всем…

Смех перешёл в кашель, кашель в судорожный вздох, а потом я с изумлением заметил, что по чёрным щекам горбуна ползут светлые дорожки. Кондратий торопливо мазнул рукавом по лицу, буркнул что-то про дым, который «глаз ест», и перекрестился, неловко, дважды.

— Это дым, — согласился я. — Конечно. Дым.

— Он самый, — с достоинством подтвердил Кондратий и снова захохотал.

Над нами склонилась тень, заслонив небо. Иван стоял, пошатываясь, с обгоревшей до плеча курткой, чёрной бородой и сломанной рукой, прижатой к груди. Смотрел он на меня долго, молча, а потом разразился длинной, гортанной, выразительной тирадой на своём языке.

— Что он говорит? — спросил я у Кондратия.

— Не знаю, — честно ответил тот. — Но, по-моему, ругает тебя. С любовью.

— С любовью, — подтвердил Иван по-русски, опускаясь на землю рядом и морщась. — Как же я рад, что живой ты!

— Спасибо, — сказал я совершенно искренне. — Как вы… как вы вообще меня отыскали?

— По дыму, — просто ответил Кондратий, приподнимаясь на локте. — А до дыма по крови. Капля у самой воды, на камне. Иван её углядел. Я б и мимо прошёл.

— Не прошёл бы, — возразил эвенк.

— Прошёл бы, — упрямо сказал горбун и добавил уже тише: — Мы ж по твоему следу от самого места, где стреляли. Гильзы нашли, кровь у воды… Думали, всё, унесло.

— Унесло, — кивнул я. — Только не совсем.

Я осторожно приподнялся, опираясь на локти. Голова закружилась, и мне пришлось переждать, пока мир перестанет качаться. Хижина за нашими спинами догорала, оседая с тихим, усталым гулом, и над поляной стлался густой чёрный дым, в котором изредка вспыхивали красные искры.

— Кто это был? — тихо спросил Кондратий. — Кто тебя тут держал? Кто подпёр дверь?

Я помолчал. Смотреть им в глаза было нелегко, потому что я не знал, как объяснить то, что до сих пор не мог объяснить себе.

— Женщина,