Искатель - Тим Волков

этот раз, кажется, разом и духа-хозяина тайги, и собственную неосторожность.

— Плохо дело, — Кондратий покачал головой, хмурясь. — Сломана, похоже. Или треснула, самое малое. Пухнет вон как.

— Сам вижу, — буркнул Иван, впрочем, без прежней злости, скорее с досадой на самого себя.

— Идти-то сможешь? — с сомнением спросил горбун. — Может, обратно повернём, в форт хоть какого лекаря сыщем…

— Нет, — отрезал эвенк. — Дальше идём.

— Да ты пойми, рука-то…

— Рука — не нога, — Иван, поморщившись, уже поднимался на ноги, здоровой рукой бережно придерживая пострадавшую у груди. — Идти не мешает. А хозяина искать — время нету, чтобы взад-вперёд по тайге плутать.

Он огляделся, отыскал взглядом невысокий, приземистый кустик с мелкими, резными листочками, что рос неподалёку у самой кромки ямы, нагнулся, сорвал сразу несколько пригоршней, не особо разбирая, и принялся деловито жевать, морщась от, видимо, горького вкуса.

— Это что? — поинтересовался Кондратий, наблюдая за этим с явным недоумением.

— Трава такая, — неразборчиво, не переставая жевать, откликнулся Иван. — Боль на время снимает. Ненадолго, да мне больше и не надобно.

Он ещё немного пожевал, а после, поморщившись сильнее прежнего, кое-как перевязал руку обрывком, оторванным от собственной рубахи, примотав её туго к телу, чтобы не болталась при ходьбе.

— Ну, минут через десять полегчает, — сообщил он уже спокойнее, вставая. — Идём.

Кондратий ещё раз с сомнением покосился на побледневшего эвенка, но спорить не стал — по всему выходило, что переубеждать того бесполезно, да и сам горбун, признаться, был не готов поворачивать назад, не разузнав, кто именно устроил эту ловушку — и не поблизости ли всё ещё тот, кто её ставил.

Они двинулись дальше. Шли уже осторожнее прежнего, то и дело поглядывая под ноги, опасаясь новых сюрпризов, пока лес перед ними не начал редеть, открывая взгляду пологий распадок, поросший молодым березняком.

И тут Кондратий, щурясь, разглядел вдалеке, среди верхушек деревьев, тонкую, едва заметную сизую полоску, что поднималась косо вверх, теряясь в кронах.

— Гляди, — тихо произнёс он, толкая Ивана локтем и указывая вперёд. — Дым.

* * *

Сознание возвращалось медленно, вязко. Сквозь плотную, дурманную пелену, в которой мысли ворочались тяжело, будто налитые свинцом.

Первым, что я осознал, — уже привычную, тупую тяжесть в конечностях: руки по-прежнему стягивал ремень за спиной, ноги — тоже. Вторым — что во рту стоит тот самый горьковато-травяной привкус, а голова гудит, как с тяжёлого похмелья, хотя хмель этот был иного, куда более зловещего свойства.

Сколько я так провалялся — час, три, сутки? — понять не было никакой возможности. Свет из мутного оконца был всё тем же тусклым, неопределённым, не дающим понять, утро на дворе или вечер.

— Очнулся, — раздался знакомый голос сбоку, ровный, спокойный, почти нежный.

Я через силу разлепил веки, повернул тяжёлую, будто чужую голову.

Оюна сидела неподалёку, у очага, — но не помешивала, как обычно, своё варево, а просто сидела, сложив руки на животе, и во взгляде её было что-то новое, незнакомое прежде — умиротворённое, почти торжественное.

— Долго спал, — произнесла она мягко. — Да оно и к лучшему.

— Развяжи, — прохрипел я, как и всякий раз прежде, хотя уже без прежней надежды на успех. — Сколько можно, Оюна…

Она не ответила сразу — вместо этого поднялась, медленно подошла ближе и, присев рядом на низкую скамью, вдруг провела ладонью по собственному животу — неспешно, почти ласково, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя самой.

— Свершилось, — тихо, почти благоговейно произнесла она. — Чувствую я. Получилось.

Холодок пробежал у меня по спине — да так, что на миг заглушил даже дурманную тяжесть в голове.

— Что… что ты имеешь в виду? — выдавил я, хотя, сказать по правде, страшная, невозможная догадка уже шевельнулась где-то внутри, стоило мне только увидеть этот жест — ладонь на животе, этот взгляд, полный какого-то пугающего, нечеловеческого удовлетворения.

— Ты своё дело сделал, чужеземец, — Оюна вновь погладила живот, медленно, почти любовно. — Духи не обманули. Через тебя жизнь новая в мир придёт. Особая жизнь. Как и предсказано было.

— Оюна… — я почувствовал, как к горлу подступает что-то среднее между ужасом и подступающей, горькой яростью — на себя самого, на собственную беспомощность, на дурман, что стирал из памяти целые часы, а то и дни. — Ты не можешь знать этого наверняка. Ещё рано, ещё…

— Знаю, — она произнесла это с такой спокойной, непреклонной уверенностью, что спорить с этим было всё равно что спорить с самой тайгой. — Женщина такое чувствует. Всегда чувствует, с первого же дня.

Она поднялась, вновь окинула меня всё тем же умиротворённым, почти сострадательным взглядом, точно смотрела не на пленника, а на кого-то, кому предстояло вот-вот получить долгожданное избавление.

— Предназначение твоё исполнено, — произнесла Оюна тихо. — Теперь пора тебе обратно. К богам, откуда пришёл.

Сердце у меня ухнуло куда-то вниз.

— Постой… постой, Оюна, что значит — обратно? Ты о чём вообще?

— Так и предсказано было, — она даже не обернулась, направляясь к выходу из хижины, — придёт через воду посланник, оставит здесь свой дар — да и вернётся туда, откуда явился. Не задерживаются такие подолгу в мире людей. Не должны.

— Оюна! — я рванулся было, забыв о путах, и тут же со стоном обмяк. Верёвки впились в запястья, а голова снова закружилась от резкого движения. — Постой! Ты не можешь всерьёз так думать, послушай меня…

Она остановилась в дверях, обернулась и на миг, лишь на один краткий миг, во взгляде её мелькнуло что-то похожее на сомнение, на затаённую человеческую боль. Но тут же исчезло, вытесненное всё той же непреклонной, пугающей верой.

— Ребёнку моему отец не нужен, — произнесла она тихо. — Духи ему отец. А тебе — обратно пора. Ты ведь и сам это чуял, верно? Что не здешний ты вовсе, что не место тебе среди живых людей.

— Оюна, ради всего святого… — голос у меня сорвался, я рванулся снова, уже отчаянно, не разбирая боли в запястьях. — Развяжи меня! Слышишь? Развяжи, и мы поговорим, я объясню тебе всё, только развяжи!..

Но она уже не слушала — повернулась и вышла наружу, оставив дверной полог тихо покачиваться на ветру.

— Оюна! ОЮНА!

Снаружи — тишина, только шелест