Искатель - Тим Волков

— сказал я наконец. — Оюна. Шаманка из тунгусов. Она вытащила меня из воды, выходила. Пулю достала.

— Оюна⁈ — с ужасом переспросил Иван.

— Знаешь ее?

— Знаю, — хмуро буркнул он и выплюнул короткое, злое слово на родном языке. Кондратий, кажется, поёжился, хотя не понял ни звука. — По-нашему это значит «безумная». Так про неё говорят.

— Кто говорит?

— Все. В трёх родах по эту сторону реки. — Иван поморщился, прижимая к груди сломанную руку. Обезболивающая трава, похоже, начинала отпускать. — Отец её был сильный шаман. Его слушали и старики, и охотники, даже к русским он ходил, когда хворь в стойбище приходила. А как помер, девчонка осталась одна и стала говорить странное. Что сны ей снятся про человека из воды. Что придёт он, и всё переменится. Сперва смеялись, потом перестали. Потом стали обходить её стороной.

— Она мне рассказывала, — тихо сказал я. — Что старики не приняли её дар.

— Дар, — фыркнул Иван. — Дар у неё есть, тут не спорю. Травы знает, кости складывает, детей принимает лучше любой повитухи. Только голова у неё не в порядке, хозяин. Как вбила себе про эту воду, так и не выбьешь. Охотники сказывали, на её заводи зверя не бьют, а капканы находят такие, что сам чёрт ногу сломает. Пробовали образумить. Она, говорят, стрелой в землю у ног целится, предупреждает.

— А ружьё?

— Ружьё у неё от отца, — Иван посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Стреляет она, как немногие. Отец учил.

Он не сказал больше ничего, а мне и не требовалось. Всё сложилось само, до последнего кусочка, так ясно, что стало почти тошно. Место засады, рана, что прошла так «удачно», заводь, в которую меня «принесло» совсем недалеко от тропы.

— Значит, стреляла она, — медленно произнёс Кондратий, глядя на Ивана. — Она же, выходит, и хозяина…

— Она, — устало подтвердил я. — Я догадывался.

— Так почему тогда лечила? — не понял горбун. — Стреляет и лечит. Как это?

— Она ждала не меня, — сказал я. — Она ждала того, кого сама себе выдумала. А я оказался подходящим.

Кондратий открыл было рот, но не нашёл слов и только покачал головой, будто отгоняя дурной сон.

Между тем стемнело. Синева над поляной сгустилась, и хижина за нашими спинами догорала уже почти беззвучно, оседая в груду багровых углей. Дым стелился по траве, тонкий, горький, липнущий к одежде. Меня начала бить мелкая дрожь, то ли от слабости, то ли от холода, что поднимался от земли, и я вдруг понял, что не смогу встать без посторонней помощи.

— Уходить надо, — словно прочитав мои мысли, сказал Иван и, кряхтя, поднялся на ноги. — Прямо сейчас, пока не совсем ночь. Мы у неё в гостях, хозяин. Лес её, тропы её, ловушки её. Одну мы нашли, а сколько ещё не нашли, один дух знает.

— Ты предлагаешь бежать? — хмыкнул Кондратий.

— Я предлагаю не оставаться тут, — отрезал эвенк. — К реке пойдём той же дорогой, что пришли. По ней уже проверено. А там лодку какую сообразим, хоть плот. Хозяина в форт надо, и чем скорее, тем лучше.

— Я сам пойду, — сказал я и тут же убедился, что вру: при попытке встать мир качнулся, а потемневшая трава метнулась к глазам. Кондратий подхватил меня под локоть.

— Не надрывайся, — буркнул он. — На то мы и пришли.

Он закинул мою руку себе на плечо. Иван подобрал с земли топорик и куртку, ту самую, обгоревшую, накинул на здоровое плечо, и мы, шатаясь, как три пьяных, двинулись к кромке леса.

Я оглянулся всего один раз.

Хижина превратилась в тлеющий остов, над которым ещё вспыхивали рыжие языки. А на другом краю поляны, там, где между двумя белыми берёзами темнела чаща, стояла фигура. Неподвижная, тонкая, в короткой кожаной одежде, с чем-то длинным на плече. Потом тьма сомкнулась и фигура исчезла, словно и не было никогда.

Глава VII

Показалось? Или все же была? Оюна… Так она может пойти следом и убить всех! Впрочем, давно бы уже убила… Коли заметила бы, что я все же выжил, выбрался… Не сам — спасли! Ах, мужики, мужики, как же вы вовремя!

Идти было трудно, перед глазами плясали разноцветные звездочки и какие-то разлапистые кляксы, то и дело сменявшиеся роем маленьких черных мушек. Виделись они мне, или на самом деле были?

— Привал делаем, — глянув на небо, идущий впереди Иван резко остановился. — Стемнеет скоро. Может, и дождь… Э, буни нёлтэникэн! Дождя не надо бы…

— Может, пронесет? — Кондратий с надеждой поднял глаза. — Эвон, облака-то — перистые!

— Солнце садится в облака — к дождю, — посасывая дымящуюся носогрейку, упрямо промолвил эвенк. — Примета такая.

— А коли ветер налетит?

Каторжанин недоверчиво покачал головой и продолжил куда более убежденно:

— Коли ветер, так разнесет! Я так думаю…

— Может, и разнесет, — равнодушно кивнул Иван. — Однако, ночлег искать надо.

Кондратий обернулся и посмотрел на меня:

— Не иначе, ведьма-то багульником опоила! Ох, горе-то…

— Да то не горе! — улыбнулся я. — Какой-никакой, а живой! Благодаря вам, мужики. Век помнить буду!

— Ну уж, скажете…

Горбун смущенно хмыкнул, из-под спутанных грязных волос его задорно блеснули глаза:

— Э-э, Александр Андреич! Как мы без вас? Кто в форте хозяйничать будет да все держать? Михаил Игнатьевич в хозяйстве сведущ, спору нет, но… жесткости еще не научился. Еще не умеет, как вы: сказал -все побежали делать. Пока еще научится… А вдруг что? Колыванов — тот каторжник, никогда он с властями не договориться. А ведь надо иногда! Эх, как же мы рады, что вы… что вас…

— Так, так, рады, — убрав носогрейку, покивал тунгус. — Ты, Александр Андреевич, хэгды сонин — большой человек! Как без тебя? Плохо.

— Ну, вы это… идола-то из меня не делайте, — немного смущенно протянул я. — Где думаете ночлег устраивать?

— Дак, эвон, в ельнике, — каторжанин кинул влево, на синие ели, тянувшийся по сопкам до самого горизонта. — Там и шалаш, не надо делать, прямо под ветками заночуем. Еще ручей бы!

— Да есть, — невозмутимо промолвил тунгус. — Эвон, шикша разрослась. В ягоды уже