Искатель - Тим Волков

Шикша — вечнозеленый кустарник из семейства вересковых — шурша маленькими игловидными листьями, сталась по склону холма плотным ровным ковром. Даже ягоды уже появились, правда не поспели еще.

Зато вполне поспела смородина! Подойдя ближе к кустам, растущим у самой тропы, я с наслаждением бросил в рот целую горсть черных кисло-сладких ягод.

Кондратий деловито нарвал листья — на чай, Иван же пристально осмотрел округу. Вот, к чему-то принюхался…

— Дальше пойдем!

— Почему дальше-то? — хлопнул глазами горбун. — Здесь-то тебе чем не глянется? И тут елки, и там — елки.

— Тут барсук бродил, чуешь?

— И что — барсук?

— Барсук — вкусный. Где барсук, там и медведь может. И росомаха.

— Росомах нам только не хватало! — я вдруг рассмеялся, опираясь на вырезанную Кондратием палку.

Уж больно комическую картину представляла бы наша троица для постороннего взгляда! Заросший щетиной Кондратий с горбом и спутанной давно не мытою шевелюрой, напоминал горного тролля. Иван с перевязанной тряпкой кистью, сильно смахивал на сбежавшего из резервации индейца, высматривающего, с кого бы снять скальп.

Ну, а я…

Ну, а я, верно, был в нашей компании самым забавным! Обгоревшие волосы, всклокоченная борода, палка, а уж взгляд! Еще рваный тунгусский кафтан — мурэлэн… Разбойник, как есть разбойник! Или, скорей, этакий истаскавшийся крестьянский вождь и народный печальник, навроде Степана Разина. Впрочем, Разин народным печальником не был, это уж потом, в СССР придумали — детишек в школе воспитывать.

— Ох, и рожи у нас! Видела бы Пелагея…

Не в силах сдерживаться, я захохотал во весь голос. Мои дремучие спутники удивленно переглянулись… и тоже грохнули смехом. Так и ржали все трое, что твои лошади!

Понятно, что смех этот был больше от усталости, от нервов… да и я потихоньку отходил от всего произошедшего. Все, что было не так и давно, воспринималось теперь, как дурной сон. Скуластое лицо шаманки, зелье, Лиза в чувственных видениях, снах…

— Во-он там хорошо поночевать будет, — эвенк бесстрастно указал на вершины двойной, сросшейся стволами, сосны, видневшейся шагах в двухсот от нас. — Там холмы, сухо. И цветов много, травы… Есть ручей!

— А медведь, значит, туда не доберется? И росомаха… — недоверчиво протянул я.

Иван растянул в улыбке тонкие губы:

— Зачем им туда, э? Барсука нет, едой не пахнет. Зато пахнет охотниками, ага!

Я держался на ногах из последних сил, еле-еле, но все же шел — не так уж и много осталось. Шел, шатаясь и стиснув зубы. Шел и радовался — я все же жив, жив, несмотря ни на что! И все мы пока что живы… А это значит, что чертова шаманка Оюна так нас и не заметила, ушла своею дорогою, куда — Бог весть! Да и век бы ее не видеть. Особенно — эти ее видения… Видения…

Ах, Лизавета! Вот бы и в самом деле так!

Я вдруг закашлялся, устыдившись своих подростковых мыслей… Так, как было во сне, в это время просто не могло быть не только с Лизаветой, но и с любой порядочной девушкой, к какому бы сословию та не принадлежала. А вот с непорядочными… С непорядочными — запросто. С обитательницами веселых борделей на Беспардонной… Кстати, мадам Диана Ларошель, она… она…

— Александр Андреич! Мы вот, чайку сообразили… Попейте!

— А? Что такое? Ох ты, Господи…

Я и сам не заметил, как задремал…

Что, прямо на ходу, что ли? Упал?

— Не, Александр Андреич, не упали! — Кондратий хохотнул, показа редкие желтые зубы и протянув мне походную кружку с перевязанной бечевкой ручкой. — Осторожнее, горячо! Вы этак прилегли по пути, на травке… А мы уж потом вас сюда, да на лапник.

Потягивая горячий чаек с пахучим смородиновым листом, я, наконец, осмотрелся. На краю небольшой полянки в специально вырытой ямке уютно горел костер. Около костра стоял котелок с чаем, рядом, на углях поспевала завернутая в глину дичь.

— Ого! — улыбнулся я. — Однако, кого запромыслить успели? Только не говорите, что барсука!

— Не, не барсука, хозяин! — усмехнувшись, эвенк баюкал перевязанную тряпицею руку. — Рябчика. Правда, молодой еще… жирка мало-мало нагулял. Скоро поспеет! Аят — хорошо, вкусно.

— Не сомневаюсь!

Втянув носом воздух, я сглотнул набежавшую слюну, и, наконец, спросил то, что давно хотел бы узнать:

— А как наши-то? Как они, где? Шаманка никого больше не убила?

— Не, — отрывисто бросил горбун. — Наши вас долгонько искали, потом в форт обратно пошли. Думать, что делать да как теперь быть!

— Что, все ушли? — я дернулся, едва не облившись чаем. — И Колыванов?

— И Колыванов и Митрич… И Пелагия девица — все, — подтвердил каторжанин. — Потому, как не ясно, кто теперь в форте за главного? На кого записать прииск? И новый участок? Михаил сказал — все по закону надоть.

— Это он правильно сказал. Все правильно сделали — да, надо решать… Эх, время-то упускаем! — поставив опустевшую кружку наземь, я потер руки. — Ничего, придем в форт — быстренько новую экспедицию снарядим. В «Надежду»!

— Куда-куда?

— Ну, я вот тут подумал… Запасной прииск — как-то не звучит… Участок номер двадцать три — тем более. А вот «Надежда» — вполне! И звучно, и красиво.

— Ай, хорошо придумал, хозяин! Аят, — пуская из носогрейки дым, одобрительно кивнул Иван.

Ну, подумал и придумал — да… А еще я подумал о том, что совершенно зря ничего не предусмотрел на случай собственной гибели. В бессмертные, что ли, себя записал? Тоже еще, выискался… Дункан Мак-Лауд! Некромонгер чертов! А люди растерялись — и это плохо. Я же не сам по себе, я же за людей отвечаю! Поэтому надо все четко продумать как раз на такой вот печальный случай. Продумать и записать. В завещании или, лучше, в каком-нибудь артельном уставе…

Глаза опять стали смыкаться…

— Александр Андреич! Вот, изволите, рябчика…

— Рябчика? А-а! Спасибо, Кондратий…

Я уснул быстро и спал крепко, без снов. Да и правда, хватит уже навеянных зельем шаманки видений!

Проснувшись от приглушенных голосов, я резко распахнул газа и приподнялся. Чувствовал я себя, в общем-то, неплохо, по крайней мере, гораздо лучше, чем вчера. То ли опустило шаманское зелье, то ли рябчик помог, а, скорее — и то, и другое вместе.

Уже рассвело, лучи восходящего солнца золотили высокие вершины