Совок 18 - Вадим Агарев

в отделе саратовские находятся. Двое. Сам их удостоверений не видел, но дежурный уверяет, что это областники из Саратова. Оба старшие опера по линии «А». Говорят, что по нашему шабашовскому делу приехали. У Захарченко они сейчас оба находятся! — коротко доложился я своему непосредственному, хоть и мокрому руководству.

— Знаю! — приёмной Тютюннику, как и секретарши по его должности не полагалось. Поэтому встав из-за стола, он поднял электрочайник и покачал его. Убедившись, что тот пуст, поставил на место. Затем сняв свой плащ, он прошел к двери и повесил его на вешалку. — Мне про них еще когда я был в городе, доложили.

— Кто доложил? — на автомате поинтересовался я.

— А это, Корнеев, уже не твоего ума дело! — огрызнулся майор, сорвав на мне свою, привезённую из УВД злость.

Он вернулся к столу, сел обратно на своё место и упёрся в меня колючим взглядом.

— Ну, рассказывай! Только не растекайся! Чего они хотят и чего ты им успел наговорить?

Я рассказал.

Уже более подробно. Майор Воликов Иван Петрович и подполковник Кузнецов Валерий Борисович. Оба из группы «А» УУР Саратовского областного УВД. Про то, что у дежурного они не отмечались и командировки ему, как и Гале, не предъявляли. Что показали только служебные ксивы. Про то, что сначала они два часа сидели с Захарченко у него в кабинете. О чем они там говорили, мне неизвестно. Что потом без стеснения наладили его из собственного кабинета и более получаса на пару меня там бессовестно мытарили. Про то, что работают они по классике. Майор Воликов сначала восторгался нашим оперативным мастерством. Потом жалился на тяжелую сыщицкую судьбу. Затем тактично попросил справочку по выявленным нами иногородним эпизодам Шабашова. И еще попросил впредь не лезть дальше границ своей земли. Не умолчал я и про то, что подполковник Кузнецов всё это время безмолвствовал. Старательно делая вид, что он есть не шибко умный спортсмен с напрочь отбитой головой.

И еще я честно поведал начальству, что сказал приезжим, что у них по этому эпизоду человек уже был прикручен.

Тютюнник слушал не перебивая. Только когда я дошел до последнего, он медленно потянулся за сигаретой и закурил.

— Дурак! — объявил он мне мой новый статус.

— Так точно, товарищ майор.

— Нет, ты не понял. Ты сейчас со мной не соглашайся, ты меня слушай и на ус мотай! — закурив, он выпустил дым в потолок. — Ты же им показал свои карты. Все или почти все. Теперь они знают, что мы знаем. Вот это ты и сделал.

— Товарищ майор, разрешите с вами не согласиться?

— Не разрешаю. Но ты говори.

— Они хвосты и так подчищают. С того самого дня, как наши запросы к ним пришли. Они этим занимаются вторую неделю и мы им в этом всё равно никак, и ничем не помешаем. А вот то, что мы получили взамен, это уже важнее.

— И что же мы получили?

— Мы получили подтверждение! — я подался вперёд. — Геннадий Дмитриевич, я же не наугад стрельнул. Я внимательно смотрел, как они отреагируют. Так вот, реакция определённо была! Воликов настолько растерялся, что он даже стакан назад поставил, из которого только что хотел чая отхлебнуть. А Кузнецов, который до последней секунды тупого дебила упорно изображал, вдруг от окна ко мне шагнул и вопрос задал! А вопрос он задал: «Кто тебе сказал?». Понимаете? Не «Чего ты там себе выдумываешь⁈» и не «Какой еще человек?», а «Кто тебе сказал?»! Он этим вопросом мне всё и подтвердил! Безвинный человек у них сидит. Или уже не сидит…

Тютюнник вроде бы и отморозился, но всё равно умолк секунд на пять. Подождав эти пять секунд и, не заметив, что он настроен прерывать взятую паузу, я решил продолжить дальше.

— Товарищ майор, я и сам поначалу думал, что нам не стоит раньше времени проявляться. Но заметил, что слишком уж они расслабились, когда Захарченко вышел и меня одного с ними оставил. Не восприняли они меня всерьёз, Геннадий Дмитриевич! И поскольку не восприняли, то начали ваньку валять. Вот я и встретил их неудобным словом на противоходе! Нежданчиком, так сказать. Они и поплыли! Причем сразу оба! Ей богу, грех было такой ситуацией не воспользоваться, чтобы одномоментно удостовериться!

Тютюнник, очень внимательно слушая мои пояснения, смотрел на меня с изучающим прищуром. Но не с таким добрым, как у дедушки Ленина на школьных портретах нынешнего застойного времени.

Потом стряхнул пепел мимо пепельницы и, кажется, этого даже не заметил.

— Ты вот что, старлей, — сказал он совсем другим голосом. — Ты мне сейчас на пальцах объясни одну вещь. Если у них там по этому делу человек осуждён, а наш Шабашов тот же самый труп на себя взял, то что мы имеем в сухом остатке? Ты только не умничай и говори простым языком!

— В сухом остатке мы имеем неправосудный приговор, товарищ майор! По особо тяжкому. С максимальным сроком в пятнадцать лет! И это в самом лучшем случае! А то и с «вышкой», которую по всем процессуальным срокам уже должны были исполнить!

— Правильно! И кто теперь за всё это будет отвечать?

Геннадий Дмитриевич Тютюнник ни с того, ни с сего вылупился на меня с такой ненавистью, будто бы это я оговорил неизвестного нам саратовского бедолагу. Будто бы это я оболгал его, навесив чужое убийство. И не только оговорил и оболгал, но вдобавок еще сфальцифицировал на него уголовное дело. А затем его осудил, и собственноручно расстрелял в дальнем продоле исполнительного централа.

— По закону, виноваты те, кто расследовал, надзирал и кто судил! — не отводя глаз, упрямо выдал я единственно возможный законный вариант ответа.

— А по жизни? — не поддался майор на мою наивную попытку свернуть в колею софистики. — Ты, Корнеев, дурака не включай, со мной это не прокатит! Говори как есть и что думаешь! Как будет по жизни? Кого теперь постараются с говном смешать?

— Если не по теории, а по жизни, то нас! — признал я очевидное. Хоть и невероятное. — Потому что мы это говно мамонта раскопали. Вот нас с ним, с этим говном, и постараются в единую субстанцию соединить.

Сказал и тяжело вздохнул. Сделав это непроизвольно и неожиданно для самого себя. Слишком уж тошно стало на душе от своим же ртом озвученных