Совок 18 - Вадим Агарев

в гестапо, но пока еще не подвергшегося пыткам немецких захватчиков.

— А, если вас просто вызовут на ковёр и в устной форме прикажут? — решил я в присутствии Антона зафиксировать героизм советника юстиции Колычева. Гарантия абсолютно ничтожная, но хоть что-то.

— Пусть приказывают. Устное распоряжение я не выполню! — просто и буднично ответил мне старший следователь городской прокуратуры. — Я, дорогой ты мой товарищ Корнеев, не первый год в органах прокуратуры. И давно усвоил по-настоящему полезную вещь. Начальство почти всегда готово заставить тебя сделать что угодно. Но оно почти никогда не готово написать это на бумаге. И, тем более, под этим подписаться собственной должностью и фамилией!

Вот тут я старшего следователя Колычева зауважал по-настоящему.

Не за безрассудную храбрость. Хотя и храбрости в этих его словах было немало. Зауважал я его за очень трезвое и правильное понимание устройства собственной конторы. Наш зануда и сухарь Колычев не собирался идти в лобовую атаку на колонну танков с криком «За Родину, за Пискуновку!». Наш зануда собирался тихо, вежливо и лояльно требовать у своего руководства официальной резолюции. Что в нынешних условиях совковой бюрократии может сработать гораздо эффективнее любого героизма. Потому как безумного героя можно похоронить с оркестром и обоссать его могилу уже назавтра, не дожидаясь девятого дня. А вот человека, который просит расписаться под сомнительным указанием, хочешь ты того или нет, следует принимать всерьёз.

— Владимир Васильевич, а сколько вы так продержитесь?

— Сутки, думаю. В самом лучшем случае двое. — следак поморщился от собственных невесёлых мыслей. — А потом резолюцию мне все-таки напишут. Обтекаемую, но обязательную для исполнения.

Товарищ Колычев неодобрительно глянул на Игумнова, с интересом греющего уши. Но в очередной раз отправлять его в буфет за заваркой всё же не стал. Вместо этого он снова повернулся ко мне.

— У нас, знаешь ли, тоже не дураки сидят, они поначалу на меня разозлятся, конечно. И даже накричат за моё упрямство и политическую недальновидность. Но потом остынут, подумают и обо всём здраво рассудят. Что, если правильно сформулировать указание, то крайним всё равно я буду. При любом исходе сложившейся ситуации. То есть, я и в шапке дурак, и не в шапке дурак! — уже совсем без злости, но с искренней печалью о своей судьбе, воззрился на меня прокурорский.

— Так что, Корнеев, со своей московской связью ты поторопись! Очень тебя прошу! Настоятельно!

От горпрокуратуры до Эльвиры я доехал быстро и не соблюдая никаких правил дорожного движения. И «шестерку» свою поставил не у подъезда, как обычно, а во дворе соседнего дома. Поборов на этот раз здравый смысл и логику. Исключительно по причине категорического нежелания украшать своим автомобилем двор Клюйко.

Эльвира открыла в халате и с полотенцем на плече.

— Ты чего это среди бела дня? — вместо приветствия поинтересовалась она. — Я тебе, кажется, ясно сказала: раньше вечера новостей не будет!

— А вечером я никак не могу, любимая! Вечером у меня по плану следственно-оперативные мероприятия!

— Чего ты мне гонишь, Серёжа? Ну какие еще следственные мероприятия могут быть вечером по этому делу? Если ваш злодей уже арестован и в камере сидит? — скептически хмыкнула Клюйко и посторонилась, пропуская меня в квартиру.

На кухне у Эльвиры помимо яблок несильно пахло валерьянкой. Валерьянка меня насторожила, но задавать вопросы по данному поводу я не рискнул. Вместо этого я рассказал обо всём, что сегодня произошло с моим непосредственным участием. Что-то пришлось поведать уже третий раз за день. Зато на этот раз это у меня получалось короче и толковее.

Эльвира слушала с непроницаемым лицом. И только на словах про подполковника Кузнецова и его вопрос «Кто тебе сказал?» отставила чашку в сторону.

— Ты идиот, Сергей! — сообщила она мне, когда я закончил.

— Это я уже слышал, душа моя! — успокоил я любимую женщину. — Сегодня. От майора Тютюнника. И Колычев, как мне кажется, тоже так думает.

— Значит, майор Тютюнник умнее, чем я о нем думала. Ну и Колычев, само собой! — Эльвира скорбно, словно крестьянка на картине о погорельцах, сложила руки на животе. — Серёжа, ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты им показал, что у тебя есть источник. Не о догадках о своих намекнул, не логикой блеснул и не оперская интуицией! Ты им показал, что у тебя есть источник! И теперь они будут искать, откуда к тебе пришла выболтанная тобой информация! И искать они твой источник будут не у себя! Они знают, что у них твоего стукача просто быть не может! И запросы ваши они пока еще игнорировали!

Вот об этом я, каюсь, не подумал.

Точнее сказать, подумал, но не в полном объеме, глубине и мере. Я прикидывал, что суетиться начнут в первую очередь вокруг меня. Потому, что это у меня шило в жопе и я главный инициатор отлова Шабашова. Это лежит на поверхности и все, кому интересно, при желании это легко узнают. Так что заради получения первичной инфы, логичнее всего было бы пощупать молодого и неуёмного опера. Что, собственно, сегодня и было продемонстрировано. Потом будет подход к Колычеву и, возможно, к Данкову. Теоретически, возможно. А то, что след изначально может перекинуться в белокаменную, мне как-то в голову не пришло. Не по причине природной моей глупости, хотя и без нее тут не обошлось, а потому, что Москву и Эльвиру я держал в сознании как свой глубокий тыл. А про свои тылы во время наступления на вражеские окопы человеку думать не свойственно. Но я-то не человек, я опер! Получается, что херовый я опер…

— Эля, сколько народу знает, что этот твой Алексей Львович смотрел эти области?

— Он сам. И еще один человек, через которого он поднимал учеты. — Она помолчала. — Ну и еще, быть может, непосредственно та тётка, которая ему учеты поднимала.

— Итого трое.

— Как минимум, трое! — поправила меня Эльвира. — Чего ты от меня хочешь? — спросила она наконец. — Тебе ведь что-то от меня нужно?

— Мне надо к Севостьянову. Сегодня.

— А без меня ты к нему не доберешься? Ты же как-то до этого дня с ним общался?

— Доберусь и да, общался. Позвоню опять его помощнику и меня примут. Но! — я подался вперед. — Только в этот раз я не хочу приходить к нему с пустыми руками. Мне надо,