Совок 18 - Вадим Агарев

— Тот, кто им на тебя наколку дал, этот «кто-то» не чужой, он из наших. Из городских он или из областных, это уже сейчас неважно! Но он не из Октябрьского, скорее всего.

Проговаривая эти слова, Тютюнник смотрел не на меня, а, как и в начале разговора, в блёкло-серое окно.

— Я так думаю, старлей, что ты это и сам уже понял. Понял ведь? — майор повернулся в мою сторону и его неподвижный взгляд застыл на моём лице.

— Точно так, Геннадий Дмитриевич! — не стал я притворяться придурком, не умеющим умножить два на два. — Понял! Давно уже.

— Что понял, это очень хорошо, Корнеев! Тут ты молодец! — удовлетворённо кивнул Тютюнник. — Но вот, если ты начнёшь суетиться на предмет поиска их источника, то это уже не будет хорошо. Это будет очень плохо! И ты имей в виду, Корнеев, в этом случае я тебя не пойму!

Глава 6

Игумнова в отделении не оказалось, и это меня нисколько не удивило. Антон, как ему и должно, находился в горпрокуратуре на подхвате у товарища Колычева. И, надо полагать, сидел он там сегодня с самого утра. Мы с ним официальным приказом были откомандированы к советнику юстиции, и никакие катаклизмы, происходящие на территории Октябрьского района нас теперь не касались. Во всяком случае, пока нас не открепили от советника юстиции. По этой причине прочие опера районного угрозыска при каждой встрече выражали нам свою черную зависть. Без малейшего стеснения и вслух. Не понимая по своему скудоумию, какое именно счастье нам с Антоном привалило. И чем оно для нас может обернуться.

Так что до горпрокуратуры я поехал на своей «шестерке». Спокойно поехал. Не бросая лишних взглядов в зеркало заднего вида и не озираясь по сторонам.

Насколько мудрая, настолько же и обременительная привычка проверяться, въевшаяся в мозг еще с прошлой жизни, всё же сработала. И перед перекрестком я машинально глянул в зеркало. И тут же сам себя одернул. Потому что для того, чтобы приделать мне ноги, землякам по голодному Поволжью недостаточно одного лишь желания. Или служебного рвения. Для этого им потребна полноценная бригада из «семёрки». Из службы наружного наблюдения, то есть. С несколькими единицами транспорта, с пешими группами, со спецсвязью. А самое главное, со специально обученными грузчиками с «седьмого причала». Которые этим непростым ремеслом занимаются профессионально. А у саратовцев здесь такой роскоши нет и быть не может. У них здесь есть только чей-то местный длинный язык и на этом, пожалуй, всё. А язык, каким бы длинным он ни был, за моей машиной по улице не угонится.

Возле горпрокуратуры я поставил авто в тот же самый ряд, где стояли прокурорские. Пусть смотрят, кому интересно.

Игумнов, как я и предполагал, нашелся в кабинете советника юстиции.

Сидел он за столом, обложившись папками, и переписывал что-то в общую тетрадь. Вид у бывшего преподавателя кафедры истории КПСС был при этом сосредоточенный и мученический одновременно.

— Ты чего тут делаешь? — поинтересовался я.

— Работаю! — с достоинством занятого ответственным делом, ответил Антон. — Закрепляю прошлых. Владимир Васильевич поручил составить сводную таблицу по маршрутам за семьдесят пятый год. По датам, по рейсам и особенно по подменам водителей.

— И как?

— Ужасно! — честно признался Игумнов. — Тут у половины путевок полно непонятных дописок, помарок и исправлений. Такое впечатление, что не архив, а помойка!

— Так это же хорошо! — постарался я его взбодрить полным оптимизма голосом.

— Чем же это хорошо⁈ — недоверчиво посмотрев на меня, откликнулся напарник.

— Тем, друг Антоний, что если бы у них там все было чисто и аккуратно, то это значило бы, что кто-то те путевки специально приводил в порядок. А раз в архивных бумажках бардак, значит, бардак этот самый настоящий и его никто не чистил с момента образования! Да и наш Шабашов никакой не агент ЦРУ, он самый обыкновенный вурдалак!

Антон посмотрел на меня с тем выражением, с каким интеллигентный человек смотрит на дикаря, объясняющего московскому интеллигенту в третьем поколении преимущества жизни без мыла, туалетной бумаги и осенней обуви.

Колычева я заметил в углу у сейфа. Он что-то из него доставал, а рядом на стуле уже лежала стопка серых картонных корок. По-канцелярски, крест накрест, перевязанных толстым магазинным шпагатом.

— Ну наконец-то! — услышав мой голос, с излишней бодростью, но без симпатии, произнёс он. И сделал он это ко мне не оборачиваясь. — Явление солнцеликого опера Корнеева страждущим! Что ж, проходи, Корнеев, проходи! — почти дословно, но всё же с иными интонациями повторил он недавнее приветствие Тютюнника.

К проявленной антипатии я отнёсся филосовски. Выбрав для общения с прокурорским следаком сугубо деловой тон.

— Владимир Васильевич, у меня к вам разговор.

— Ты не поверишь, но у меня к тебе тоже!

Следак всё же отвлёкся от своего пыльного занятия и повернулся ко мне фасадом. И я увидел, что сейчас советник юстиции пребывает еще в большей удрученности, нежели утром. Хотя утром мне казалось, что быть угрюмее уже физически невозможно.

— Говори первым, Корнеев, у тебя это короче получится!

— Почему это вы решили, что короче? — передумав придерживаться дипломатических манер, пустился я в полемику с советником юстиции.

— Потому что у меня длиннее! — с упрямой и непонятной логикой, и уже начиная злиться, отрезал он. — Садись давай, и рассказывай!

Я сел и начал рассказывать.

Всё, от начала и до конца. Про двоих из Саратова, про то, что командировочных удостоверений они не предъявляли и у дежурного не отмечались. И нигде в РОВД не отметились. Объективности ради, попутно упомянув, что теоретически, свои командировки они могли отметить в УВД. Рассказал про Захарченко, которого пришельцы выставили из его собственного кабинета. Чтобы без его ободряющего присутствия попытать меня. На пару и без помех. Отдельно доложил про добрейшего майора Воликова с его жалостливой песней о нелегкой сыскной доле. Про справочку по иногородним эпизодам, которую неместные товарищи настоятельно у меня просили им предоставить. И про не менее настоятельную их рекомендацию дальше границ своей земли не соваться.

А еще про то, что я им выдал главную военную тайну. Как и порекомендовал Тютюнник, об этом факте я тоже не смолчал.

На данном отрезке моего повествования Колычев сначала застыл, а потом грузно опустился на стул для подследственных и посетителей. Даже не