Совок 18 - Вадим Агарев

только вежливо порекомендовать. А он тебя может так же вежливо послать. И будет в своём праве.

— Значит, цепочка простая, — подхватил я. — Саратовские опера всё-таки не стали жевать сопли и, не теряя времени, пнули своё УВД. А УВД в свою очередь оперативно подняло свою прокуратуру. И уже их областная прокуратура позвонила нашей областной. Или надавила через Генеральную. А уже наша спустила соседские хотелки вниз. Через Гущина или напрямую, нам с вами разницы никакой.

— Никакой, — кивнув своей крупной башкой, согласился Тютюнник. — Но ты теперь ответь мне на второй вопрос, Корнеев. Почему он тебе фамилию протежирующего начальника не назвал?

Я подумал.

И вдруг сообразил, что дело тут вовсе не в осторожности Колычева и не в его извечной занудной скрытности.

— Потому что по телефону нельзя. Неправильно по телефону давать такие распоряжения.

— Почему нельзя?

— Потому что если он вслух называет фамилию своего начальника, который дал ему указание, то он так же вслух признаёт, что это распоряжение незаконное. То есть, что указание было устным, потому что ни один прокурор никогда не станет подписывать приговор самому себе. — проговорил я, додумывая мысль уже в процессе её произнесения. — А устное указание, это в свою очередь, такая субстанция, которой в официальной природе не существует. Эту фамилию Колычев назовёт потом, когда сочтёт нужным. Если вообще сочтёт. И назовёт он её мне в глаза, а не в мёртвую телефонную трубку. Когда у него у самого задница задымится и ему будет не до осторожности и не до хороших манер!

— Вот! — Майор наконец посмотрел на меня. — Дошло, что тебе сказали ровно столько, сколько ты сможешь кому-то повторить, не подставив человека. И, чтобы сам не подставился. Бережет он тебя, Корнеев. Цени!

Я оценил и тут же сообщил об этом товарищу майору.

И заодно в очередной раз подивился тому, как за какую-то неделю переменился этот хмурый, ревнивый и до недавнего времени крайне недоброжелательный человек. Ко мне недоброжелательный. Ещё совсем недавно он смотрел на меня как на разновидность экземы, а теперь сидит и строит оборону вместе со мной. И не хуже строит, чем я сам это делаю. Впрочем, строит её исходя не из инфантильного служебного благородства, которого у него, думаю, отродясь не водилось. А из чистого, беспримесного цинизма. То есть, из единственного материала, который в нашей системе не ржавеет и не гниёт. Но пахнет всё равно не шибко привлекательно…

— Запретить поприсутствовать в стороне он им не может, — пожал я плечами.

— Не может. Автовокзал у нас место общественное и весь его не оцепишь. И рощу за больничкой тоже. Хочешь стоять в двадцати метрах и смотреть, ну так стой, и смотри себе на здоровье. Ни один кодекс тебе этого не запретит. И в протокол их вписывать не надо, потому что официально они в следственном действии никак не участвуют. Они гуляют. И просто глазеют. Два взрослых человека приехали за тридевять земель в чужой город и пошли погулять в лесопосадку. Бывает и такое…

— И бойцы конвойной роты городского УВД, это тоже никакое не одолжение любопытствующим соседям.

— Да какое там одолжение! Конвой городской просто потому, что старший следователь горпрокуратуры на его участии настоял. Он бы и без всяких саратовцев это сделал!

Я вспомнил, как совсем недавно Колычев просил меня походатайствовать перед моей московской связью о помощи в сохранности Шабашова. Хотя бы до суда… А гости, соответственно, окажутся рядом с конвоем сами собой. Без всякого злого умысла. Просто так совпало. И милицейская форма с погонами старших офицеров им в этом существенно поможет. Тем более, что скрывать нашего с ними знакомства они ни перед кем не будут.

Вот это и есть самое поганое в подобных конструкциях. Когда никакой ясности и сплошные полутона. Ну да ничего! Пообщаться с Шабашовым, да еще приватно, мы им всё равно не позволим.

Однако, пока что к ним невозможно придраться. Почти невозможно. Каждый элемент их действий по отдельности почти абсолютно законен, почти безупречен и почти объясним. Почти…

И мы тоже обязаны делать, что должно. Проверка показаний не может не проводиться. А граждане имеют право находиться в общественном месте, пусть и неподалёку от следственных действий. Никто нам не позволит парализовать работу транспортного узла, полностью перекрыв автовокзал.

Вроде бы просто досадные мелочи. И только все эти незначительные элементы, сложенные вместе, дают на выходе некую конфигурацию. От которой у нормального опера, при условии, что он из нашего окопа, сводит скулы и воспаляется мочевой пузырь. Ну нахера им завтра захотелось поприсутствовать на уличной⁈ Н-да…

— Теперь слушай, что ты сделаешь, — очнувшись от короткого приступа летаргии, прервал мои душевные терзания Тютюнник. — Ты сейчас поедешь к Колычеву и скажешь, чтобы он сегодня же, до обеда, оформил поручение. Органу дознания. То есть, отделению УР Октябрьского РОВД. Мне! О содействии при производстве проверки показаний обвиняемого на месте преступления. На том простом основании, что есть приказ городского прокурора, которым, кстати, вы с Игумновым прикреплены к нему для оперативного сопровождения соответствующего уголовного дела. И чтобы все наши люди там, в этом поручении, тоже были указаны поимённо. Все и поимённо!

— Зачем? — изобразил я простодушное удивление.

Так-то я, конечно же, уже понял, зачем и для чего. Но мне хотелось послушать, как это сформулирует Тютюнник. И еще, чтобы он слишком умным меня не считал.

— Затем, что без бумаги мои опера завтра кто? Я про тех спрашиваю, которые там кроме вас с Игумновым будут? — майор недобро усмехнулся. — Правильно, такие же праздно гуляющие прохиндеи, как и саратовские путешественники. Пришли люди в лесок подышать и под ёлку пописать. А вот с бумагой, с ней мои уполномоченные должностные лица, выполняющие официальное поручение органа предварительного следствия. И если завтра кто-нибудь из присутствующих там начальственных умников начнёт моих ребят от обвиняемого отодвигать, то они его сами отодвинут! Улавливаешь разницу, Корнеев?

— Улавливаю! — охотно согласился я с начальником.

— Ну хоть что-то ты улавливаешь… — снисходительно то ли улыбнулся, то ли ухмыльнулся Геннадий Дмитриевич. И придвинул к себе перекидной календарь. — Короче, расстановка завтра будет такая. В самой непосредственной близости от Шабашова кроме следака и понятых, будете вы с Гриненко! Чуть дальше, но не более, чем в десятке шагов, к вам приклеются Гусаров и Христенко. И чтобы все участвующие в мероприятии завтра были