Совок 18 - Вадим Агарев

в форме! Мы с Веселовым тоже поприсутствуем, раз такое дело! На месте я вас завтра более детально по секторам распределю. Чтобы не толпились бестолку. А Игумнова я при себе оставлю, его я в тылу придержу! За ним всё равно ствол еще не закрепили, вот и пусть рядом будет.

— Обидится он, товарищ майор!

— И хер на него! Переживёт. Он у нас, как-никак, специалист с высшим образованием и с научной степенью! Значит, человек он интеллигентный и обиду свою молча проглотит. Может, дома потом в тетрадку запишет… Ладно, бог с ним, теперь насчет понятых!

— Понятые на Гусарове и Гриненко. У нас с Игумновым ввиду малого срока службы в розыске, внештатников пока еще нет. — вполне обоснованно откосил я от нежелательного обременения.

— Хрен с тобой, понятых пусть тогда обеспечивают Стас с Борисом. Я сам им потом скажу. — Тютюнник поднял на меня глаза. — Дело это, Корнеев, сам понимаешь, непростое. Случайных прохожих здесь задействовать нельзя.

— Завтра рабочий день, товарищ майор! — напомнил я ему. — Люди, в смысле, внештатники, наверняка тоже работают.

— Это ничего, Станислав с Борисом им повестки выпишут. Я, если что, это дело прикрою! А лучше пусть это сделает Колычев. В качестве свидетелей. Чтобы на весь день и с сохранением заработка по месту работы.

Я порадовался, что один, пусть и мелкий организационный вопрос уже был закрыт.

Потому что оперская, а, тем более, прокурорская повестка с сохранением среднего заработка в нашем отечестве есть документ, обладающий силой почти магической. За такую бумажку любой советский человек согласится простоять на ветру и три, и четыре часа. Лишь бы не строить развитой социализм по месту работы. А если ему еще и пообедать позволят в дешевой, но вкусной столовке при городской прокуратуре, где он сможет приобрести банку растворимого кофе, то он и на второй день придёт. Придёт сам и еще с собой приведёт товарища, брата или свата. Если повезёт и, если менты опять позовут…

Однако, палка эта о двух концах. И время от времени она больно бьёт по голове того, кто такие повестки на весь рабочий раздаёт кому попало. Говорят, что кого-то когда-то за такие вольности даже неполным служебным наградили…

— Теперь по тебе. — майор помолчал. — Повторяю, завтра ты от автозака и до автозака, как пришпиленный, находишься при Шабашове!

— В смысле?

— В самом прямом. Я же уже тебе говорил! Ты чем меня слушал, Корнеев⁈ Повторяю, не в оцеплении прохлаждаешься, а рядом со злодеем! Всё время! На расстоянии плевка. И не отходишь от него ни пописать, ни покакать! Пока его в автозак не загрузят и на тюрьму не отправят.

— Рядом, чтобы не сбежал? — скептически ухмыльнулся я.

— Чтобы не упал! — не поддержал моего веселья Тютюнник.

Я посмотрел на него вопросительно.

— Ты не гримасничай и дураком не притворяйся! — с едва заметным раздражением одёрнул меня майор.

— Подследственные, которые кому-то сильно мешают, иногда приобретают дурную привычку падать. И чаще всего, вниз головой. Со шконки, например или в бане спотыкаются на ровном месте. И тоже башкой об бетонный пол. А ещё бывает, что они внезапно бросаются в побег. И бегут они почему-то в присутствии вооружённого конвоя.

— Так ведь конвой-то наш, городской! — не одобрил я начальственного пессимизма.

— Конвой городской, — согласился майор. — И утечка у нас, если ты заметил, тоже произошла не из района. Вот и думай, Корнеев, ты же себя умным считаешь!

Я и подумал. Прямо там, не вставая со стула.

И от этих дум мне стало настолько неуютно, что впервые за полтора года новой жизни захотелось закурить. Хотя в этом теле я не курю принципиально. По соображениям сохранности нового организма и исходя из экономии лейтенантского бюджета. Не на махорку же тратить отнятое у криминала!

И да, дед вчера запер Шабашова на три замка. Ни одного постороннего в его камеру, а доступ только по письменному разрешению следователя. И только в его личном присутствии. Всё-таки хорошо, когда есть возможность одним телефонным звонком решить такую проблему!

Вот только в камеру к проблемному злодею пока никто и не рвётся. Так, чтобы по бездорожью…

Вместо этого они спокойно дождались единственного дня, когда наш упырь сам выйдет за ворота изолятора. Под конвоем, само собой. И в наручниках, разумеется. В окружении примерно двух десятков человек, меньшая половина из которых будет занята делом, а вторая половина будет смотреть на первую.

Запереть человека в тюрьме и ограничить к нему доступ несложно. А вот сохранить его в засранных зарослях за автовокзалом, это задача совсем иного свойства. Даже при наличии специально обученных людей из конвойной роты городского УВД.

— Иди, — сказал Тютюнник. — И про поручение следака не забудь.

Я уже взялся за ручку двери, когда он меня окликнул. Манера у него такая. Всё главное говорить исключительно в спину.

— Корнеев.

— Да, товарищ майор?

— Ты завтра ни во что не вмешивайся, понял? Следак сам со своей процедурой разберётся, ему это не впервой. Ты просто стой рядом. И если жулик дёрнется, ты его просто хватай и вали на землю. Сам вали. Первым. А приезжих мы к вам не подпустим, на этот счет ты не переживай!

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — майор смотрел не на меня, а в своё блёклое окно. — Пусть уж лучше потом напишут, что мой опер необоснованно применил силу и избил обвиняемого при проверке его показаний на месте. Такую шнягу я уж как-нибудь затопчу, оно не впервой. А вот, если в заключении служебной проверки будет формулировка «обвиняемый застрелен при попытке к бегству», то жопы задымятся у всех! У меня-то уж точно! И совсем не факт, что генерал Данков встанет за нас грудью!

Поняв, что на этом всё, я кивнул Геннадию Дмитриевичу и шагнул за порог.

Коридор городской прокуратуры встретил меня привычным набором казённых запахов. Сырой линолеум, деловитая суета сотрудников и тревожное ожидание вызванных граждан. Игумнов ожидаемо нашелся в кабинете Колычева. Сидел за приставным столом, обложившись какой-то макулатурой и что-то черкал в свою общую тетрадь. Занятие не самое весёлое и увлекательное, однако, на лице у бывшего служителя кафедры истории КПСС читалось романтическое блаженство. Такое, что я сразу заподозрил неладное.

— Чего светишься? — поинтересовался я, вешая куртку и перед этим поздоровавшись с ним, и с