Совок 18 - Вадим Агарев

противоречащий инстинкту самосохранения, никто из наших правоохранителей не решится! И никакого сомнительного письменного указания твоему Колычеву никто не даст. Лезть в чужое дерьмо никто не станет. Дружеские отношения и корпоративная солидарность, это, конечно, хорошо. Однако, обвиняемый содержится в изоляторе нашей области, следователь, за которым он числится и конвой тоже местные. И если завтра в этой роще что-нибудь пойдёт не так, то отвечать будут наши областные руководители! А вовсе не тот приятный человек, который вчера звонил сюда из Саратова. Или из Москвы.

Я удовлетворённо кивнул. Мысленно, разумеется.

Нехитрую истину мудрый партийный аппаратчик выложил за тридцать секунд. Глядя на меня взглядом профессора, который читает лекцию по высшей математике узколобому неандертальцу.

— Значит, дальше разумного предела наши в это болото не полезут?

— Нет, не полезут. — Копылов придвинул к себе телефонный аппарат. — Погоди!

Номер он набрал сам, по памяти, не прибегая к помощи секретарши.

— Добрый день, Павел Николаевич! Копылов. Сам-то как жив-здоров? — с самой первой фразы голос у партийца мгновенно переменился, став неофициально тёплым и неторопливым. — Слушай, я к тебе вот по какому поводу. Горкому интересно, как расследование движется по детскому делу? Ты же понимаешь, что оно на контроле? И у нас, и в обкоме.

Пауза. Какое-то время Копылов с сосредоточенным видом слушал своего собеседника.

— Ты меня не понял, я о другом. Тут до нашего Первого дошло, что в вашей епархии происходят какие-то непонятные движения. Якобы из соседней области в связи с этим делом какие-то ответственные товарищи прибыли… И что завтра они при проведении следственных действий присутствовать будут? Это как понимать? — Сергей Степанович довольно-таки правдоподобно изобразил наивную неосведомлённость. — Да нет, ну что ты, какие у нас могут быть возражения⁈ Я же не прокурор, чтобы тебе возражать. Ты же прекрасно знаешь, что без существенных и весомых оснований партия в работу органов не вмешивается! — на полном серьёзе произнёс Копылов очевидную несуразицу, невозмутимо разглядывая собственные ногти. — Павел Николаевич, ты пойми меня правильно, я же просто хочу понимать, что мне Первому докладывать, если вдруг что-нибудь нехорошее из этих движений вылезет.

Опять длинная пауза.

— Ну вот и прекрасно. Значит, я так и доложу: решения по делу принимаются исключительно органами прокуратуры нашей области. Что никаких иногородних влияний на расследование нет, не было и быть не может. Спасибо тебе, дорогой. И будь здоров! Супруге мой привет!

Сергей Степанович положил трубку.

И вот тут я поймал себя на чувстве, в высшей степени двойственном.

Совсем недавно, в разговоре с Владимиром Васильевичем Колычевым я снисходительно ухмылялся по поводу его рассуждений относительно ненавистного телефонного права. Когда он грел свою душу тем, что в отличие от коллег-фармазонов мы работаем строго по закону. И вот сейчас я сидел в мягком горкомовском кресле и с тихим удовлетворением наблюдал, как партийный функционер одним звонком делает ровно то же самое, что саратовцы проделали вчера. Тем же способом, по той же схеме и с тем же результатом.

Но тут же я себя успокоил тем, что звонок иноземных фальсификаторов прикрывал чью-то старую подлость, а наш её раскапывал. Что эта нога, у кого надо нога…

— Спасибо, Сергей Степанович! — абсолютно искренне поблагодарил я натальиного отца.

— Спасибо в карман не положишь! — сухо отозвался Копылов. — Ты бы мне еще одну встречу с Григорием Трофимовичем организовал? На этой или на следующей неделе? Не ровен час, забудет он про меня в своих заботах…

— Я постараюсь! — изобразил я на физиономии озабоченность.

— А ты, Серёжа, не старайся, ты организуй! — сейчас партиец уже смотрел на меня без прежней родственной теплоты во взгляде. — Это по твоей милости я влез в эту историю! Позвонив сейчас человеку, звонить которому не следовало! И мне бы очень не хотелось, чтобы потом мне этот звонок аукнулся!

— Я понял вас, Сергей Степанович! — с еще большей озабоченностью встретил я взгляд настырного аппаратчика. — При следующей встрече с Севостьяновым я обязательно ему о вас напомню!

Копылов удовлетворённо кивнул и, не вставая из-за стола, застегнул пуговицу на пиджаке. Давая мне понять, что наша аудиенция подошла к концу.

В горпрокуратуру я вернулся, когда совещание у Гущина давно закончилось.

Колычев сидел за своим столом, будто и не вставал. Однако, галстук на его шее был затянут и сам он был не в одной рубашке с закатанными рукавами, а еще и в пиджаке.

— Ну как? — спросил я его, как только закрыл за собой дверь.

— Никак, — ответил советник юстиции. — Сорок минут дело листал и мозг выносил. Потом было высказано мнение.

Последние слова он произнёс так, будто выплюнул торчавшую в горле кость.

— Какое мнение?

— Что признания обвиняемого в части иногородних эпизодов нуждаются в тщательной проверке.

— А мадам Малышева при разговоре присутствовала? — на всякий случай поинтересовался я копыловской однокашницей.

— Малышева присутствовала. — поджав губы подтвердил советник юстиции. — И завтра она будет с нами! — Колычев помолчал. — Да, у Гущина ещё был один товарищ. В штатском. Я так понял, что из УВД области. Сидел в углу, молчал и всё совещание что-то писал в блокнот.

— Фамилия?

— Он мне не представлялся. И Гущин не счел нужным его как-то назвать! — Следак обиженно посмотрел на меня поверх очков. — И ты, Корнеев, его не ищи и ничего не узнавай, хрен на него!

— Не буду, — честно пообещал я.

Колычев кивнул. Потом вдруг снял очки, положил их на стол и интенсивно потёр глаза пальцами.

— А теперь о главном! — советник посмотрел на меня так, словно ему поручили сообщить о смерти моего близкого родственника. — Я тебе по телефону не всё сказал…

Колычев выдвинул из стола ящик, достал оттуда одинокий листок и молча подвинул его ко мне через стол.

Листок был вырван из обычной ученической тетради в линейку. Писано карандашом, крупно, с сильным нажимом. И с той трогательной старательностью, с какой выводят буквы люди, едва закончившие первые четыре класса начальной школы. И с тех пор бравшиеся за карандаш исключительно в дни аванса и получки.

«Прокурору области. От обвиняемого Шабашова Виктора Фёдоровича. Заявление. Прошу считать мои показания по факту смерти гражданина Лазарева П. недостоверными и надуманными. Данные показания были даны мною под психологическим воздействием со стороны работника милиции Корнеева С. Е.».

Я прочитал. Потом поднял