Совок 18 - Вадим Агарев

глаза на старшего следователя. Не дождавшись от него пояснений, прочитал ещё раз.

Психологическое воздействие.

Ровное, гладкое, канцелярское словосочетание. Такие гладкие обороты в подобных заявлениях сами по себе, как вши, не заводятся. Человек, закончивший четыре класса, кляузы пишет иначе. Человек, закончивший четыре класса, пишет «мине бил мент в участке…».

Глава 11

Автовокзал в десять утра выглядел ровно так, как ему и положено выглядеть в конце октября. Сыро, серо и безнадёжно в плане душевной бодрости. И приподнятого настроения у психически здоровых людей. Во всей окружающей среде лишь одно меня порадовало. То, что «зелёнка», то бишь, лес, в котором находился автономный сортир системы «эМ»-«Жо», просматривался гораздо лучше, чем в день убийства пацанёнка.

Народа, даже для этого осеннего и буднего дня, на асфальтированной площади с длинными навесами было немало. И это досадное обстоятельство, как я заметил, напрягло не только меня. Четверо милиционеров из конвойной роты городского УВД, сноровисто взяв своего подопечного в «коробочку», деловито секли поляну. Озирались они профессионально и без суеты. И как мне показалось, расходуя своё церберское внимание больше на округу, нежели на самого Шабашова. Видимо, получив от своего ротного соответствующий инструктаж. Во время которого он их наверняка напряг вероятностью форс-мажора. В виде попытки родственников убиенного ребёнка учинить самосуд.

Тот, кто накрутил конвойных, мыслил, скорее всего, не выбираясь из своей интеллектуально-заскорузлой колеи. Не понимая разницы между охраной жулика в суде и во время следственных действий на улице. Забыв, что дата и время суда, это всегда заранее анонсированное событие. А выезд следака со злодеем на следственное действие, напротив, есть почти кулуарно-приватное мероприятие. О котором чаще всего заранее не знает никто. Порой даже сам следак. Ибо следак в своих планах предполагает, а криминальная обстановка и капризы начальства располагают. А потому планы его отнюдь не незыблемы. Так что опасений конвойных относительно нападений извне я не разделял. Изначально сочтя их надуманными. Хотя и отнёсся к излишней озабоченности шабашовского эскорта с пониманием. Потому как и впрямь, работу с упырём на месте совершенного им злодейства было бы лучше проводить в полном отсутствии посторонних. Но это, если в идеале. Чтобы в непосредственной близости от драгоценной тушки Виктора не было никого, кроме ментов и прокурорского следака. Ни мигрирующих по области пейзан с сумками и котомками, ни иногородних студентов, ни кочующей командировочной интеллигенции. Но в нашем случае место преступления укромным не выглядело. Наоборот, оно находилось всего лишь в паре десятков метров от главного автопассажирского узла области.

К автовокзалу мы подъехали с разных концов. В моей машине, кроме Владимира Васильевича, по-командирски разместившегося на переднем пассажирском сиденье, прибыли Стас и Гусаров с Игумновым. На «москвиче» отделения розыска, через минуту после нас подкатили еще трое оперов районного ОУР с двумя понятыми. С их слов я узнал, что ни Тютюнника, ни Веселова не будет.

Двое понятых, еще загодя, то есть, вчера организованные Гусаровым и привезённых операми, теперь топтались у киоска «Союзпечать». Жажда внепланового и оплаченного выходного свою роль отыграла полностью. Первый был парнем лет до тридцати, второй показался мне еще моложе.

Мы успели не только выйти из машин и поздороваться со всеми соучастниками, но и провести короткую рекогносцировку на местности. В десять пятнадцать с проспекта на разлинованную площадку под гордым названием «перрон» въехал газон-автозак.

Один из вновь прибывших оперов с Игумновым встали со стороны посадок. Антон при этом выглядел слегка взволнованным, но держал под мышкой свою неизменную общую тетрадь.

— Ты её зачем с собой притащил? — удивившись, поинтересовался я. — Чего в машине не оставил?

— Для записей, — с достоинством ответил кандидат исторических наук.

— Антон, какие нахер еще записи⁈ — бестактно гыгыкнул Гусаров. — Протокол всегда ведёт следователь!

— Я для себя.

Все, включая и Колычева, посмотрели на Игумнова. И в некоторых взглядах коллег я заметил уважение к учёному, и столь обстоятельному человеку. Осознанно решившего конспектировать поход в засранный лес. В любом случае, я не стал спорить, если хочет, пусть пишет, хуже от этого никому не будет. Хотя с другой стороны было бы лучше, если бы руки напарника оставались свободными.

Мадам Малышева приехала на служебной «Волге» и с водителем.

Зоя Ивановна оказалась дамой лет около пятидесяти. В добротном плаще и с портфелем, который она из рук не выпускала. Лицо у неё было некрасивое, недоброе и не по-утреннему усталое. То есть совершенно обычное лицо человека, который двадцать лет просидел на надзоре. И который научился главному искусству нашей системы — присутствовать везде и не отвечать ни за что. Хотя, состоя в должности И. О. замоблпрокурора по следствию, оставаться безответственным невозможно по определению.

После вчерашних лирических воспоминаний товарища Копылова я, признаться, рассматривал её с несколько повышенным интересом. И ничего такого, что могло бы взволновать студента заочного юридического института образца пятьдесят шестого года, в ней не обнаружил. Впрочем, на вкус и цвет, как говорится… Время, оно, конечно, всех равняет. Но некоторых оно равняет катком асфальтоукладчика и с особой жестокостью…

— Владимир Васильевич, — обратилась она к Колычеву вместо приветствия, — Вы уж постарайтесь, чтобы всё было без отступлений от норм закона!

— Я всегда стараюсь, Зоя Ивановна. — вежливо ответил ей следак.

Саратовцы тоже уже подтянулись, но, соблюдая дистанцию, стояли в стороне. Метрах в двадцати и тоже у газетного киоска, куда предусмотрительно выдвинулся Стас. Воликов в своём обношенном кителе покуривал и с искренним, ничем не омрачённым интересом рассматривал витрину. Кузнецов был в казённом плаще поверх мундира и прессой не интересовался. Он стоял вполоборота, руки держал в карманах, и флегматично смотрел на конвойный фургон.

Вот с этой минуты я от него и не отлипал. Глазами.

Шабашов выглядел не очень хорошо. За то время, что я его не видел, наш Виктор Фёдорович заметно посерел лицом и оброс щетиной. Ватник на нём был всё тот же, но казался на два размера больше. Правая его рука была пристёгнута к конвойному сержанту.

Он постоянно крутил головой и озирался по сторонам.

Мне эти его зырканья почему-то не нравились. Наверное, потому что смотрел он не себе под ноги, не на Колычева и не на меня, а по сторонам. Зыркал быстро и коротко. Так осматривается человек, который чего-то или кого-то ждёт. Или что-то ищет.

— Наручники с арестованного снять! — распорядился Колычев.

Старший конвойного наряда, старшина с жёлтыми от табака усами и профессионально недоверчивыми глазами, выразительно на него