Совок 18 - Вадим Агарев

— Я тоже думаю, что основания так мыслить у тебя есть. Боюсь, что за последние годы подобные дела по соседним территориям действительно могли иметь место. Алексей сказал, что попробует посмотреть статистику и учеты по своим каналам. Особенно по тем делам, где были жалобы, надзорные проверки или ходатайства о пересмотре. Это не значит, что он что-то найдёт быстро. Но если там уже был вынесен и вступил в силу приговор, то к обеду он это знать будет. К обеду завтрашнего дня.

— А если там кого-то уже исполнили?

Эльвира подняла на меня глаза.

— Тогда, Серёжа, тебе лучше заранее привыкать к мысли, что это будет не просто неприятность. Это будет такая дрянь, от которой многие люди начнут очень быстро терять совесть, память и осторожность. Причём выборочно. Одни забудут, кто подписывал. Другие — кто и кому докладывал. Третьи — кто требовал раскрытия к празднику. И почти все они будут помнить только одно: что виноваты во всём какие-то зарвавшиеся низовые исполнители. А больше всего тот, кто это закаменевшее дерьмо мамонта разворошил! Ох, не завидую я тебе, Серёжа! И не приведи господи, если там где-то на продлении, либо на каком-то другом постановлении окажется виза Генерального! Ни погоны с него, ни голову, конечно, не снимут, но вас с Колычевым, уж ты мне поверь, он запомнит надолго. Навсегда запомнит!

— То есть, виноватыми опять будем мы? — чтобы хоть как-то потрафить беременной женщине, минуту назад названной мною дурой, прикинулся я наивным простаком-недорослем.

— То есть, да, виноватыми будете вы! — подтвердила она. — Ты, Колычев и, возможно, еще этот твой Тютюнник. А дальше уже как повезёт. Поэтому я тебе ещё раз говорю, пока не будет ответа из Москвы, молчи, как немой олигофрен из вспомогательной школы! И догадками своими крамольными не размахивай! Даже перед теми, кому веришь и кого считаешь своими.

— Тютюннику уже сказал.

— Не зря?

— Нет. Ему надо было сказать. Он начальник розыска, да и Шабашова брали мы вместе с ним. Если его оставить в неведении, он потом первым же и получит по шее. А он, кстати, далеко не дурак. Во всяком случае, понял и оценил он всё правильно.

Эльвира кивнула. Без радости, но с трезвым осознанием неизбежности происходящих процессов.

— Хорошо. Только дальше постарайся круг осведомлённых не расширять. И Колычеву скажи, чтобы он не делился с руководством своими опасениями.

— Хорошо, это я ему передам дословно. Если хочешь, могу даже сослаться на тебя! — пошутил я, чтобы как-то растормошить расстроенную подругу. — Только беда в том, что руководство к нему уже прибегало по этому поводу.

— Твою ж мать! — непривычно для моего комсомольского уха выругалась Клюйко.

Я хотел было её как-то успокоить и уже открыл рот, но она подняла палец.

— Не начинай. Я устала. И ребёнок сегодня пинается так, будто тоже хочет поучаствовать в вашем расследовании.

— Значит, наш будет! — сказал я. — С активной гражданской, а самое главное, жизненной позицией.

— Вот этого я как раз и боюсь, — вздохнула Эльвира. — Одного такого с активной позицией мне уже хватает. С лихвой!

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде вдруг появилось что-то совсем домашнее. Не нежность даже, а усталое признание факта: вот сидит напротив непутёвый и от того опасный для окружающих энтузиаст-махновец. Самоуверенный и не всегда мыслящий здраво, но всё-таки свой. И с этим уже ничего не поделаешь. Ни строгим прокурорским протестом, ни даже обстоятельным разговором на кухне.

— Ладно, — сказала она тише. — Раз уж ты у меня в гостях, я тебя накормлю! И еще я передумала, спать ты сегодня домой поедешь! Только прошу тебя, пожалуйста, не изображай героя! Герои, Серёжа, очень часто дохнут не от пули, а от собственной дурости. А люди нашей профессии, еще и от язвы желудка!

— Вот за это, Эля, за твои котлеты и компот я тебя особенно люблю!

— За котлеты?

— Ну да! За государственный подход к моему питанию. А еще сиськи у тебя классные!

Глава 2

Утром до городской прокуратуры я доехал без приключений. Что при нынешних обстоятельствах само по себе мне уже показалось маленьким подарком судьбы. Однако, радоваться было некогда. Поскольку в голове назойливо вертелись сразу три беспокоящих сознание линии: Тютюнник, Колычев и Эльвира. Причём каждая из них могла выстрелить в любую сторону. Знать бы еще, в какую сторону… Тютюнник, тот теперь был в деле и даже более, чем формально. А, значит, если понадобится, он станет упираться рогом. И Колычев должен бы уже со всей определённостью понять, что его процессуальная стерильность теперь не просто юридическая добродетель. А способ нашего общего выживания. Что же касаемо Эльвиры… Эльвира во всей этой ситуации была отдельным родом войск специального назначения. Незаконным и неучтённым, а оттого особенно ценным. Этакий резерв Ставки верховного главнокомандования. Почти как старик Севостьянов со всеми его полномочиями. Но с той существенной разницей, что дорожит она мной по-родственному.

В городской прокуратуре пахло так, как и положено пахнуть советскому надзорно-карательному учреждению. В кабинетах которого люди каждодневно и в рутинном режиме решают чужие судьбы. Без оглядки на гуманизм и социальную справедливость. И получают за это не слишком большую зарплату. То есть, в данном богоугодном заведении отчетливо пахло исписанной бумагой и масляной краской серых стен. А еще мокрой одеждой посетителей в коридоре и их тоскливым ожиданием вызова к следователю или к помощнику прокурора.

Неподалеку от кабинета Колычева сидели пожилая женщина и парень, в убогой, но модной по нынешним временам болоньевой куртке. Женщина посмотрела на меня равнодушно, а болоньевый хлопец зыркнул с нескрываемой неприязнью. Оба, вероятно, решили, что я сейчас пройду к их столоначальнику без очереди. И да, оба они оказались правы. Впрочем, у нас, во внутренних и иных угнетающих население органах, с социальной справедливостью всегда было непросто. Особенно, когда обстановка в них воспалялась и начинала благоухать межведомственным дерьмом. Или хуже того, дрязгами.

Дабы не искушать судьбу и не нарываться, я вежливо постучал по двери старшего следователя.

— Да! — коротко и неприветливо донеслось из кабинета.

Несмотря на ранний час только что начатого рабочего дня, советник юстиции Колычев сидел за столом без пиджака. Ему это было несвойственно. Мало того, узел его унылого совдеповского галстука был небрежно ослаблен. А на столе перед ним лежали уже заполненные,