Совок 18 - Вадим Агарев

— Товарищ следователь, он же у нас с красной полосой!

— Он у вас обвиняемый, который должен свободно показывать и демонстрировать свои действия! — сухо возразил советник юстиции. — Как я, по-вашему, отражу в протоколе, что он указал направление, если у него рука пристёгнута к вашему сержанту?

— Так, а если он…

— Снимите наручники! — неожиданно вмешалась Малышева.

Старшина перевёл глаза на неё.

— Снимите, я вам говорю! — повторила Зоя Ивановна уже настойчивее.

Никакого злого умысла у неё не было, я в этом до сих пор уверен. Она просто делала ровно то, что делала всю свою служебную жизнь. Страховалась. Убирала из ближайшего своего будущего все досадные мелочи. А то, что при этом с особо опасного снимают железо посреди автовокзала, её не особо расстраивает.

Наручники сняли.

Шабашов растёр запястье и опять огляделся. И опять быстро.

Колычев разъяснил понятым их права и обязанности, разъяснил обвиняемому порядок производства следственного действия. Эксперт пощёлкал затвором своего «Зенита», и мы пошли.

Маршрут движения упырь показывал сам.

От посадочных платформ вдоль забора. Потом направо, по разбитому асфальту к кирпичному строению общественного туалета. Возле сортира он остановился и сказал, что дальше надо идти за угол.

Запах там стоял такой, что понятые притормозили, а мадам Малышева закрыла нос платком. У меня тоже заслезились глаза.

— Здесь я его прихватил! — негромко, но уверенно сообщил Шабашов, указывая на участок тропы.

Голос при этом у него был ровный. Скучный даже.

За туалетом начинался тот самый чапыжник. Кусты, щедро удобренный бурьян в человеческий рост, вытоптанные тропки, битое стекло, кострище и остатки чьего-то очень давнего пикника. А дальше, шагах в тридцати, уже настоящий лесной массив, через который люди срезали путь к трамвайному кольцу.

Именно там семнадцатого июня семьдесят пятого года и нашли Баунова.

Мы втянулись в кусты цепочкой. Впереди Шабашов, справа от него конвойный сержант, слева я. За нами Колычев со своей неизменной папкой, потом понятые и эксперт. Старшина замыкал процессию. Игумнов и опера остались снаружи, на периметре.

А вот саратовцы пошли за нами. На расстоянии и соблюдая приличия.

Вот просто так взяли и пошли. Гулять по лесопосадке. Метрах в десяти позади. Ни к кому не обращаясь и никому не мешая.

— Владимир Васильевич, — негромко сказал я.

— Вижу, — так же негромко ответил Колычев, не поднимая головы от бумаг и тропинки. — Чёрт с ними!

Шабашов провёл нас по тропе еще метров пятнадцать и остановился у невысокого дерева с ободранной корой.

— Вот здесь.

— Что здесь? — спросил Колычев.

— Здесь всё и было.

— Подробно расскажите, что и как было, и покажите конкретное место!

Упырь присел на корточки, поводил рукой над землёй и начал рассказывать. Подробно, по мелочам, с деталями, которых он знать не мог, если бы не был здесь тогда. Эксперт щёлкал затвором аппарата, понятые стояли чуть в стороне, с любопытством поглядывая на Шабашова.

И вот на этой самой минуте я поймал боковым зрением непонятное движение.

Кузнецов, который всю дорогу шёл позади и в отдалении, вдруг резко прибавил шагу. И оказался справа. Метрах в трёх от тропы и между двух пышных, но почти полностью облетевших кустов. Правая рука у него находилась уже не в кармане плаща, который теперь был расстёгнут, а под его полой.

Дальнейшее заняло, наверное, секунду. Или полторы. Но в памяти у меня оно разложилось по кадрам. Как в примитивном учебном фильме для курсантов елабужской средней школы милиции.

Кадр первый. Шабашов перестаёт говорить на полуслове и очень коротко, как бы машинально, переступает ногами. Так на беговой дорожке делает спринтер, когда ищет упор для победного рывка.

Кадр второй. В то же самое время чужеземный старший опер вытягивает руку из-под плаща. И в руке этой я замечаю до боли знакомую железку.

Кадр третий. Мои двадцать с лишним лет службы в другой жизни срабатывают раньше всякого сознания. И я, рванув вперёд, со всей дури бью Виктора Фёдоровича кулаком под рёбра и валю его влево, в жёсткие ветки кустов. И, используя жулика как таран, падаю вместе с ним, стараясь не влететь в чилигу лицом.

И уже в падении я услышал, как коротко грохнул выстрел. По-пээмовски громко и неэстетично. Пуля, к всеобщему и величайшему счастью, ушла в посадку. Иначе я бы её почувствовал.

Потом было еще пара секунд полной тишины, в течение которых я лежал, вжавшись лицом в смердящую тюрьмой телогрейку Шабашова. И, вцепившись в него, как в родного, вминал в сырую и пропахшую мочой и дерьмом землю. А он подо мной эпилептически дёргался, по-щенячьи скулил и что-то возмущённо выкрикивал.

А потом всё вокруг одномоментно закрутилось. Всё и сразу.

— Не стрелять! — заорал старший конвоя таким голосом, что с расположенных в отдалении деревьев, шумно каркая, снялись вороны. — Не стрелять, мать вашу!!!

Конвойный сержант, оказавшийся ближе всех, несмотря на команду старшины, всё ещё продолжал царапать ногтями кобуру, пытаясь достать из неё свой пистолет. Так и не поняв, откуда стреляли и в кого. А самое главное, кто. Понятые, застывшие больше от удивления и от любопытства, нежели от страха, продолжали стоять на месте и озираться по сторонам. И только мудрый эксперт грамотно присел, подтянув к животу свой драгоценный «Зенит».

А Боря Гусаров, среагировав самым первым, уже ломился к нам через редколесье, снося жидкие кусты как танк.

Потрясённый таким неожиданным разворотом Колычев соляным столбом застыл на месте. Он стоял с папкой в руках и, открыв рот, обескураженно смотрел на коварного саратовца Кузнецова.

Убедившись, что выстрелов, скорее всего, больше не последует, и не выпуская Шабашова из захвата, я сначала встал на колени. И тоже всё своё внимание перенёс на стрелка.

Подполковник стоял между кустами с пистолетом в опущенной руке и тоже смотрел на нас. На его лице я не заметил ни испуга, ни азарта. Лишь тень досады, которая уже через секунду ушла.

— Обвиняемый предпринял попытку к бегству, — ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил он в безымянное пространство. — В связи с этим мною было применено табельное оружие. В целях пресечения побега.

— Какое нахер бегство⁈ — истерично взвыл подо мной всё ещё трепыхающийся Шабашов. — Начальник! — вывернув ко мне шею, продолжал верещать он. — Получается, что эти суки меня убить хотели⁈ Я же не сам… Мне же дёргать было велено, как только меня за этот сральник заведут!