Искатель - Тим Волков

золото, а целый прииск вместе с моим фортом? Тому, кто уже однажды пытался выбить меня из этой тайги и потерял на этом людей и деньги.

Доказательств у меня не было. Но если совпадений слишком много, значит, это не совпадения.

— Давай разложим по порядку, — я достал из кармана сложенный лист и карандаш. — Что мы знаем наверняка?

— Справка фальшивая, — загнул палец Пантелеев. — Это нам американец подарил, спасибо ему.

— Пожар в присутствии был не случайный. Свидетельство Иртеньева сгорело, а значит, проверить его невозможно.

— Иртеньева самого никто в глаза не видел.

— И Валет здесь, в городе. Он выскочил из окна, и ушёл. Куда?

Пантелеев пожевал губами.

— Из города он не уехал. Ефтифеев мне сказал, что пароходы на Николаевск и вверх по Амуру стоят под присмотром. Не потому, что ищут его. Просто городовые на пристани не дремлют, когда начальство велит. А на дело начальство давно махнуло рукой.

— Значит, прячется. Или ему нечего бояться.

— Или он ждёт сигнала.

Я постучал карандашом по столу.

— Смотри, какая получается картина. Справка должна была выглядеть убедительно для чиновников. Чиновники, как ты и сам знаешь, печать проверять не станут. Они на гербовую бумагу смотрят, на подпись, на сургуч. Кто-то хорошо знал, что нужно, чтобы дело пошло дальше. Кто-то знает, как здесь всё устроено.

— Это и меня тревожит, — Пантелеев помолчал. — У Совестнова в управлении всё чисто, Волконский — тот ещё прохиндей, но без прямого интереса. А вот здесь, в Хабаровке, у Огнева могут найтись друзья. Те, кому ты, купец первой гильдии, поперёк горла стоишь.

— Огнева ты назвал сам.

— Ничего я не называл, — спокойно возразил он и сунул в рот баранку. — Ты назвал.

Я усмехнулся. Крепкий мужик. Другой бы давно струсил, а этот сидит, баранки ест и ворчит про калибры.

— Слушай, Филимон Кузьмич, — сказал я. — Скажи прямо. Что ты можешь сделать официально?

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем. Дело закрыто, вернее, закрыли. Начальство велело забыть. Если я начну копать открыто, меня в два счёта отправят обратно в Благовещенск с благодарностью за службу или со строгим предупреждением, — он развёл руками. — Но у меня есть приятели. Ефтифеев не из тех, кто делает только то, что ему велят. Городовой Кондрат, я его ещё по Благовещенску помню, парень честный. Ну и я сам, конечно. Следователь без должности тоже может ходить по улицам и задавать вопросы.

— Как частное лицо?

— Именно.

Я кивнул. Это меня устраивало. В конце концов, в моей прежней жизни самые важные вещи тоже решались неофициально.

— Теперь о времени, — я придвинул лист. — «Ницца» уходит через три дня. Сегодня уже ночь, значит, у нас два дня с небольшим. Если за это время мы Валета не найдём, он уйдёт, и мы вернёмся с тем же, с чем приехали: с фальшивой справкой и догадками.

— А ты хочешь, чтобы он нас навёл на заказчика.

— Я хочу, чтобы он сам не понял, что навёл.

Пантелеев хмыкнул и потёр усы.

— Тогда начнём с того, что понятно. Справку делали здесь, а значит, кто-то резал печать. Печать такого вида в хабаровских лавках не продаётся. Утром пройдёмся по мастерским. Резчики, граверы, китайцы-«штемпельщики». Кто-то да вспомнит светловолосого барина с оттопыренной губой.

— А если он гримировался?

— Валет-то? — Филимон Кузьмич вздохнул. — Возможно. Но попробовать нужно.

За окном ветер хлопнул ставней, и мы оба вздрогнули. Потом рассмеялись, коротко, нервно, как люди, которые слишком долго держали себя в руках.

— Давай спать, — сказал я. — Завтра встанем рано.

— Давай, — Пантелеев поднялся, потянулся. — А насчёт Огнева…

— Что?

— Если это он, то мы с тобой, Александр Андреевич, сейчас сидим с чаем и баранками в двух шагах от человека, которому проще нас убрать, чем договариваться.

Я посмотрел на тёмное окно, на дрожащую занавеску, на огонёк лампы.

— Значит, надо быть быстрее, — сказал я.

Мы погасили лампу. Но, лёжа в темноте, я ещё долго слушал, как ветер гуляет по крыше и скребёт ветками по стеклу. Где-то там, внизу, на тёмных улицах Хабаровки, прятался человек, который знал, что я приехал. А я пока не знал даже его лица.

* * *

Утро выдалось серое и ветреное. Хабаровка просыпалась неохотно: по Алексеевской тянулись телеги с досками, у пристани гудел пароход, а из пекарни на углу так вкусно тянуло свежим хлебом, что я невольно замедлил шаг.

— Не отвлекайся, — буркнул Пантелеев, перехватив мой взгляд. — Успеем позавтракать. Сначала дело.

Мы вышли пораньше, пока мастера не разбрелись по заказам. Ефтифеев накануне назвал нам три адреса, и Филимон Кузьмич с видом человека, идущего на охоту, повёл меня по ним.

Первая мастерская оказалась запертой. На двери висел замок с ржавой дужкой, а соседка, выглянувшая из окна, объяснила, что гравёр Лукьяныч «запил вторую неделю» и неизвестно, когда вернётся.

— Ему бы печатей не резать, а кувшины бить, — вздохнул Пантелеев. — Ладно, дальше.

Вторая мастерская находилась в глубине двора, за дровяным сараем, в низенькой избе с вывеской «Резныя дѣла. Штемпеля, печати, вензеля». Вывеска была криво прибита и давно не знала краски. Внутри крепко пахло кислятиной.

За столом у окна сидел старик. Невысокий, с редкой седой бородёнкой, в круглых очках, заклеенных на дужке чёрной ниткой. Перед ним лежал латунный кружок, а в руке он держал тонкий резец, которым ковырял что-то совсем крошечное. Старик поднял голову, оглядел нас и снова опустил, не прерывая работы.

— Не принимаю, — сказал он по-русски, но с заметным акцентом. — Заказов много.

— А мы не с заказом, — Пантелеев вежливо снял шляпу. — Мы с вопросом.

— С вопросом? Я тут не справочное бюро, чтобы на вопросы отвечать, — раздраженно ответил старик. — Дел много!

Я шагнул ближе и положил на стол серебряный рубль. Рубль звякнул о дерево. Старик скосил глаза, но резец не оторвал.

— Мне говорили, что вы лучший в городе мастер, — сказал я. — Что любую печать вырежете, хоть самого государя императора.

— Государя императора не режу, — хмыкнул старик. — За это Сибирь. А рубль у вас хороший. Так что за вопрос у вас?

— Хотим узнать про одну печать. Недавно у вас, может быть, заказывали.