Искатель - Тим Волков

С медведем и виноградом, а за ним здание.

Резец остановился.

Старик медленно положил его на стол, снял очки и потёр переносицу. Без очков лицо у него оказалось усталым, морщинистым, с глазами тёмными, внимательными, совсем не такими старческими, как казалось.

— Гризли, — сказал он тихо. — Медведь называется гризли.

Мы с Пантелеевым переглянулись.

— Вы его резали?

— Резал, — он помолчал. — Три недели назад. Или месяц. Принесли рисунок, сказали: вот, режь. Хороший рисунок, на хорошей бумаге. Но здание плохо нарисовано. Я говорю: господин, тут Капитолий, а здание не то. А он говорит: сойдёт, главное, чтобы не вблизи.

— Он так и сказал? — не удержался я. — «Не вблизи»?

— Так и сказал, — кивнул старик. — Я думал, смеётся. Потом думаю: вблизи такие печати никто не смотрит. Смотрят на подпись, на сургуч. — Старик пожал плечами. — Я мастер. Деньги платят- режу, что заказывают. И не спрашиваю.

— А кто заказывал? — мягко спросил Пантелеев. — Как выглядел?

Старик задумался. Было видно, что он решает: говорить или нет. Он снова надел очки, повертел резец и положил его на место.

— Худой парнишка такой. Светлый. Лицо узкое, волосы волнистые. Нижняя губа вперёд, — он показал пальцем у рта. — Говорит гладко, как купец. Сначала думал: образованный барин. Потом смотрю: руки нервные, глаза бегают. Не барин. У тех руки только с пьянки трясутся.

— Валет, — одними губами произнёс Пантелеев.

— Он сам приходил? Один?

— Один. Но платил не он.

Я подался вперёд:

— Как это?

— В первый раз пришёл с рисунком, сказал: сделай. Я назвал цену. Он поморщился, сказал, что деньги будут завтра. Назавтра пришёл мальчишка, посыльный, принёс пакет. В пакете деньги. Ровно сколько я просил, ни копейки лишней.

— А пакет? — быстро спросил следователь. — Вы сохранили?

— Пакет выбросил. Но запомнил, — старик слегка улыбнулся, будто гордился своей памятью. — Бумага хорошая, плотная, как у торговых домов. На уголке — красная отметка, иероглиф какой-то. И пахнет так приятно пакет этот. Чаем пахнет.

— Китайский торговый дом, — сказал я.

— Может быть, — осторожно ответил резчик. — В Хабаровке много китайцев. Лавка в самом конце Барановской, где ряд заканчивается, там ещё два дерева стоят. Туда посыльные часто бегают. Я видел.

— Не знаете, чья она?

— Не знаю. И знать не хочу, — он опустил голову. — Я старый человек. Мне платят, я режу. Если спрашивать, где деньги взялись, можно остаться без работы. Или без пальцев.

Последнее он сказал спокойно, без угрозы, как о погоде. Но мне стало не по себе. Значит, чужие деньги здесь знали и не любили.

— Спасибо, — сказал я искренне и положил на стол ещё два рубля. — Это за честность. И за молчание. Никому ни слова о нашем визите. Если вдруг объявится тот, светловолосый, не говорите, что мы приходили.

Старик посмотрел на деньги, потом на меня.

— Я его больше не видел, — сказал он. — Но если увижу… не скажу ничего. Мне уже за семьдесят, я человек пожилой. Пережил разных людей. А вы, — он прищурился, — вы выглядите человеком, у которого скоро будут неприятности.

— Они у меня уже есть, — усмехнулся я. — Просто теперь я знаю, откуда ветер дует.

Мы вышли во двор. Пантелеев закурил и некоторое время молча смотрел на дровяной сарай.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Справку делали в Хабаровке, печать резал этот старик, а деньги дал китайский торговый дом. Валет получил печать и пошёл дальше.

— А деньги, получается, не его, — добавил я. — Он только исполнитель. Платит кто-то другой, и этот другой имеет связи в китайской торговле.

— Огнев с китайцами не дружит.

— Но китайцы, как мы знаем, дружат друг с другом. Или враждуют, но это уже другая история.

Пантелеев затушил папиросу о каблук.

— Тогда, Александр Андреевич, пойдём-ка мы к Барановской. Только сначала всё-таки позавтракаем. В голодном состоянии я с китайцами не разговариваю.

Я невольно улыбнулся. Хлебом из пекарни по-прежнему пахло, и теперь отказываться от него у меня не было никаких причин.

* * *

После завтрака мы разошлись на час. Пантелеев отправился к Ефтифееву, а я, вместо того чтобы идти прямо на Барановскую, свернул на Амурскую. Там, в двухэтажном каменном доме с вывеской «П. Н. Строганов и К°», располагалась контора отца Лизы.

Признаться, цель у меня была вполне деловая. Лизин отец вёл дела по всему краю, и кто-кто, а он должен был знать китайские лавки. Но если уж совсем честно, часть меня просто хотела её увидеть.

В приёмной сидел клерк в нарукавниках и выписывал что-то из толстой книги. Услышав мою фамилию, он вскочил так проворно, словно ему на стул подсыпали углей.

— Лизавета Петровна у себя, сударь. Вас проводить?

— Сам найду.

Она работала в маленьком кабинете с окном на реку. На столе лежали стопки накладных и писем. Лиза в строгом сером платье и с карандашом за ухом выглядела совсем не такой, какой я видел её на палубе. Не мечтательной барышней, а человеком, у которого дел больше, чем часов в сутках.

Она подняла голову, увидела меня и на секунду замерла. Потом встала и торопливо вытащила карандаш из-за уха.

— Александр Андреевич… Здравствуйте.

— Здравствуйте, Лизавета Петровна. Простите, что без предупреждения. Я ненадолго.

— Да что вы, — она слегка покраснела, и это было очень заметно при её светлой коже. — Проходите. Только у меня тут беспорядок.

— У меня на прииске беспорядок похуже, — улыбнулся я. — Это, считайте, образцовый порядок.

Она рассмеялась, но смех вышел неловким, и мы оба помолчали. Про палубу ни она, ни я не заговаривали. Воспоминание висело между нами, как невидимая нитка: хотелось то ли оборвать её, то ли потянуть.

— Нашли что-нибудь? — спросила она, чтобы прервать паузу.

— Нашли. Печать для справки резал старик гравёр, а заплатили за неё китайцы. Торговый дом в самом конце Барановской, где ряд кончается и стоят два дерева. Что вы знаете про эту лавку?

Лиза подошла к окну и задумчиво постучала пальцем по подоконнику.

— Знаю. Папенька с ними дел не ведёт, но слышит о них часто. Хозяин там некий господин Ван, чай и шёлк оптом. Говорят, что он не просто