Совок 18 - Вадим Агарев

— Тогда извольте выполнить моё указание! Законное, прошу отметить, указание! — существенно повысил голос уже окончательно пришедший в себя от внеплановой стрельбы советник юстиции. — Подполковник Кузнецов, я ещё раз категорически требую, чтобы вы подошли ко мне и отдали мне своё оружие!

Однако саратовский старшак опять проигнорировал распоряжение советника юстиции. Вместо этого он без суеты и спешки убрал пистолет под свой форменный плащ. Я хорошо видел, что делает он это медленно и придерживая полу левой рукой. Видимо там у него висела оперативная кобура. Так обычно прибирают вещь, с которой не собираются расставаться.

— Всё, что нужно, я объясню своему руководству, — сохраняя полное спокойствие, обыденным и ровным голосом произнёс он.

— Нет! — неожиданно для всех и очень жёстко возразила ему Малышева. — Теперь объяснять свои действия вы будете не своему руководству, а старшему следователю Колычеву! Строго по территориальности! И объяснять вы их будете здесь и сейчас. Или же я лично, прямо сейчас и не сходя с этого места, немедленно вынесу постановление о возбуждении в отношении вас уголовного дела! — заметив, как после её слов дёрнулся саратовский варяг, добавила она. — И все необходимые для этого полномочия, как вы понимаете, у меня есть! Дело я возбужу по признакам статьи сто второй УК РСФСР. Предусматривающей уголовную ответственность за покушение на умышленное убийство! Через пятнадцатую. Или, может быть, вы сомневаетесь в грамотности моей квалификации? Нет? Ну и прекрасно! И имейте в виду, подполковник, в таком случае, я сразу же вынесу ещё одно постановление! О вашем задержании!

Глава 12

Ультиматум Зои Ивановны Малышевой провисел в воздухе довольно долго. Секунд двадцать, не меньше.

Да, за эти двадцать секунд я успел мысленно поаплодировать мудрой, как Тортилла, даме. Не за прокурорскую принципиальность, которой в её сольном выступлении не было ни на копейку. А за точный и, главное, очень своевременный расчёт. Есть два способа спасти карьеру в непредвиденной ситуации. Можно прилюдно совершить гражданский или профессиональный подвиг. А можно громко, при свидетелях, объявить, что к чужому отрицательному подвигу ты не имеешь никакого отношения. К подвигу или к преступлению. Первый способ красивее, второй надёжнее. Зоя Ивановна, как человек многоопытный и к тому же с двадцатилетним надзорным стажем, выбрала вариант за номером «Два».

Теперь, что бы ни случилось дальше, следователь, в чьё производство попадёт уже созревающее и в скором времени возбужденное дело, получит абсолютно однозначные показания. А давать показания тут есть кому. Свидетелей, как собак на помойке. Конвойные, понятые, опера… Наконец, мы с Колычевым. Сама Малышева, опять же… Чем не свидетель⁈ И все, как один, не кривя душой, они скажут, что исполняющая обязанности заместителя прокурора области в непростой ситуации, критической, можно сказать, повела себя достойно. Немедленно приняла все возможные меры. К пресечению безобразных безобразий и защите советского закона. Как ей и должно по её чину.

Красиво сработала. У такой жучары учиться, учиться и еще раз учиться! Как говаривал картавый товарищ Ульянов, он же Бланк, он же Ленин.

Кузнецов, кстати, на её слова не ответил ничего. Стоял, придерживая левой рукой полу плаща, и смотрел куда-то поверх её головы. С выражением лица, с коим человек, забывший дома зонт, пережидает дождь под козырьком чужого подъезда.

И тут в дело вступил тот, кого я, надо признаться, недооценил.

Майор Воликов, до того отставший на несколько шагов, подошёл к своему товарищу вплотную, взял его за локоть и успокаивающе кивнув Колычеву, показывая, что это не попытка сдриснуть, отвёл своего сослуживца на три шага в сторону. К кустам. Так получилось, что в мою сторону и дальше от всех. Со стороны это выглядело почти по-дружески, но в то же время и по-деловому. Два старших офицера советской милиции стоят посреди пожухлой травы и осенних кустов, и о чём-то тихо беседуют. Обсуждая, надо полагать, какие-то свои служебные вопросы. Насущные вопросы, судя по их напряженным лицам.

Воликов, как я заметил, был из тех сыскарей, которых вышестоящее начальство обычно любит за то, что получая указания, они никогда не спорят. А подчинённые уважают за то, что такие, как майор, никогда не выполняют глупых приказов руководства буквально. То есть, далеко не дурак он, этот майор…

Вещал он тихо и поэтому слышно мне было плохо. Но кое-что всё же до меня долетело.

— … один отвечает, а будет двое…

— … да пошла она…

— Валера! — это последнее старый майор произнёс уже не совсем благостно. Так, что я впервые услышал в его голосе интонации не добродушного сельского ветеринара, а волка с многолетним стажем безжалостного поедания ягнят. — Валера, ты меня услышал?

Кузнецов дёрнул плечом.

И перестал держать полу плаща.

После этого я окончательно поверил, что стрелять сегодня больше не будут. Потому что человек, который собирается спорить дальше, прибегая к железным аргументам, руку от оружия не убирает.

А пока эти двое выясняли между собой, кому из них дороже обойдётся сегодняшнее утро, вопрос о нашем подследственном решился помимо мнений всех присутствующих. Причём решился единственно правильным образом.

Старший конвоя поступил в точном соответствии с инструкцией. Стороннее посягательство на жизнь конвоируемого в которой предусмотрено особо. Это было, пожалуй, единственное действо сегодняшнего утра, которое началось и завершилось логично. Пока, во всяком случае. Насколько я имел понимание, дальше всё было просто. Следственное действие прекращается, а конвоируемый изолируется и немедленно доставляется в место его содержания под стражей. О чем далее докладывается по команде. Ни разрешения прокурорского следователя, ни согласия мадам Малышевой, ни, упаси господи, нашего с Колычевым мнения инструкция при этом не учитывает и не требует.

— Взяли его! Быстро к машине и в отдельный «карман»! — зычно скомандовал старшина своим оглоедам. — Бегом!

И Шабашова поволокли. Еще круче заломив его скованные за спиной руки.

Именно поволокли, потому что идти сам он не желал или по какой-то причине не мог. Ноги у Вити упрямо заплетались и скребли сырую землю, ватник задрался, а из горла лезло всяческое неприличие. То, что в протоколах, составленных за мелкое хулиганство, обычно обозначают формулировкой «выражался грубой нецензурной бранью».

Я пошёл следом. Отсутствующий Тютюнник велел мне быть при нём на расстоянии плевка, и этот его приказ пока еще никто не отменил. Даже с учётом того, что плевать в нашу сторону теперь было некому.

— А ты куда? — не оборачиваясь, буркнул старшина.

— Провожаю. На всякий случай.

— Ну провожай, — хмуро разрешил