Совок 18 - Вадим Агарев

тобой, Петрович, будь по-твоему! Банкуй! Но только попомни мои слова, добром это не кончится!

И обойдя меня, на этот раз ничем не задев, облокотился тылом на капот. Затем достал из кармана сигареты и закурил, глядя в противоположную от меня сторону.

А я стоял и думал о том, что мне до смерти интересно, каким таким заговором мордовских шаманов владеет майор Воликов? Потому что фраза эта, судя по произведённому ей эффекту, может стоить очень дорого.

Тридцать пять минут ожидания мы провели каждый по-своему.

Кузнецов курил на капоте своей перламутро-малиновой гордости. Воликов прохаживался вдоль неё, заложив руки за спину. В точности как арестант на прогулке в тюремном дворике. Что с учётом сложившихся обстоятельств выглядело почти пророчески. Колычев писал. Зоя Ивановна сидела в своей «Волге» и, судя по сосредоточенному лицу, в уме сочиняла рапорт на имя прокурора области. А Боря Гусаров стоял у тропы и с тоской смотрел в сторону киоска. Бодро торгующего холестерином и сальмонеллой под попечительством автовокзального буфета. Оттуда тянуло подгоревшим маргарином, жареным тестом и луком.

Тосковал Боря, понятное дело, не просто так. В кармане у него, как у всякого честного опера за неделю до получки, водилась только мелочь на сигареты.

Я достал из кармана брюк комок смятых купюр и отслюнил от него зелёный трояк. И протянул ему.

— Боря, будь другом! — уважительно, чтобы, не дай бог, мой сослуживец не почувствовал себя шнырём, попросил я его. — Сходи, беляшей на всех купи?

Похоже, опасался я зря. Услышав мою просьбу, Гусаров просиял так, будто ему вручили переходящее Красное знамя горУВД. За победу в соцсоревновании по раскрываемости карманных, квартирных и всех остальных краж. Выдернув из моих пальцев трёшницу, Боря тут же испарился в сторону взволновавших его запахов.

Трояк этот, к слову сказать, я отдал без малейшего сожаления. И не из щедрости советского миллионера исходя. Упаси боже! В данный момент это была, пожалуй, самая выгодная и продуманная инвестиция. За всю историю отделения уголовного розыска Октябрьского РОВД. Потому как жующий мясную выпечку человек неизбежно добреет и умиротворяется. Покуда он жуёт, он никуда не торопится. Человек, жующий беляш с мясом, в том случае, если он уже начал его жевать, никогда не остановится посреди жизненно важного процесса. Ни ради того, чтобы подраться, ни чтобы внезапно подорваться и уехать за четыреста вёрст. Это, по моему глубочайшему убеждению, абсолютно невозможно. Особенно, измазавшись в пережаренном жире.

Оперская целеустремлённость, помноженная на милицейский мундир, в который нетрадиционно был сегодня облачен опер Гусаров, сотворили вполне ожидаемое чудо. Длинная и голодная очередь, даже с учетом присущей ей недружелюбности, покорно смолчала. Она не посмела протестовать против милицейского произвола. Нерадостно, но безропотно пропустив к амбразуре нашего фуражира.

От ларька Боря вернулся так же быстро, как и метнулся к оному. С огромным и насквозь промасленным бумажным кульком.

— Там очередь была, — доложил он, раздавая членам СОГ горячие беляши. Будто бы все мы стояли за углом и ничего сами не видели, — Но я сказал гражданам, что это для следственной группы. И они проявили сознательность. Буфетчица тоже вошла в положение и самые свежие дала, только что принесли! С пылу, с жару! Сказала, что следственная группа у неё еще ни разу беляши не покупала. Да еще таким крупным оптом…

Добычей Гусаров распорядился самостийно и не жлобясь. Моим, между прочим, кульком распорядился. С моими беляшами. Спрашивать разрешения у меня, как у генерального спонсора, Боря нужным не счёл. Впрочем, правильно сделал. Сам того не ведая, он сейчас работал ровно на мой замысел. Двадцати беляшей хватило всем. Всем без разбора, включая понятых, эксперта и даже меня. Забрав у Гусарова кулёк с оставшимися, я протянул его майору Воликову.

Майор с сомнением посмотрел на комок промасленной бумаги. Потом на Гусарова. Потом на меня. И снова на соблазнительно пахнущий кулёк.

Затем взял его. С голодным недоверием, читавшимся в его глазах. Как давно некормленная собака принимает кость у незнакомого человека.

— Спасибо! — вежливо поблагодарил он.

Вот этого я, если честно, не ожидал. А потом подумал и понял. Два десятка лет в уголовном розыске, это немалая часть жизни. Когда ты ешь там, где дают, и тогда, когда дают. Опять же, в том случае, если дают… И никакая стрельба, никакие прокуроры и никакие межобластные разборки между своими и чужими эту рефлекторную привычку отменить не могут.

Кузнецов, как я заметил, отрицательно покачав головой, отказался, когда его товарищ попытался его угостить. Вместо беляша он сунул в рот следующую сигарету.

Еще одна следственно-оперативная группа прикатила на двух единицах транспорта. На микроавтобусе сомнительного польского розлива «Нисе» и на посконно-домотканном УАЗе системы «буханка». Судя по надписи на боку, приписанном к автохозяйству областного УВД. Из «Нисы» первым вышел мужчина лет сорока. Аккуратный и в лёгком осеннем пальто советского индпошива. С портфелем в левой руке и с таким выражением лица, какое чаще всего бывает у еще не купленных ревизоров на продуктовой базе. Прибывших с проверкой еще до того, как вследствие растраты на ней случится пожар. Надо полагать, это и был следователь областной прокуратуры.

И да, портфель этого важного мужчины вполне заслуживал отдельного упоминания. Был он из толстой рыжей кожи и с двумя массивными латунными замками. Такой портфель при его столь статусной солидности мог бы, пожалуй, самостоятельно занимать должность. У нашего Колычева такого портфеля не будет никогда. Даже тогда, когда он вплотную приблизится к пенсии по выслуге лет.

Вслед за портфелем с мужиком выпорхнула девица. Также одетая в цивильное. Молодая и изо всех сил пытающаяся выглядеть деловой и строгой. Вместо портфеля в её руках была плебейская кожзамовая папка, каких полно в канцтоварах. Напрочь лишающая барышню исключительности в плане импозантности.

Из «уазика» тоже вылез человек средних лет и в штатском. Это про таких обычно говорят: «Вот идёт инспектор УР, вечно пьян и вечно хмур». Оглядевшись по сторонам, он несуетливо вытащил из кармана плаща пачку сигарет и так же неспешно закурил. Пока он чиркал зажигалкой, «буханка» разродилась еще одним мужиком примерно того же возраста, что и курильщик. Но этот был уже в милицейской форме с погонами капитана. И с традиционно-обшарпанным чемоданчиком эксперта-криминалиста в руках.

Люди в шляпах обычно делятся на две категории. Одни носят шляпу, чтобы в непогоду не мокла голова. Другие, чтобы из-под неё смотреть со значением. Этот, который в сером плаще и возрастом, этак лет под пятьдесят, был из вторых. Он выбрался, огляделся и