Совок 18 - Вадим Агарев

же, где я их оставил. Кузнецов курил, Воликов что-то вполголоса ему втолковывал, а Зоя Ивановна топталась в сторонке и сосредоточенно молчала. Советник юстиции притормозил возле неё, а я, не теряя времени, направился к майору и подполковнику.

— Иван Петрович! — подойдя, окликнул я Воликова самым задушевным тоном, на какой был способен.

Майор обернулся.

— Вы уж извините, но вам придётся задержаться чуток и обдождать. Совсем немного! Следственная группа выехала, скоро будет.

— А мы-то тут причем? — давно уже всё понявший и смирившийся с судьбой хитрован, он искренне удивился. По всей видимости решив играть в идиота до конца.

Удивился он, между прочим, качественно. На четвёрку с плюсом. Мужик работал хорошо даже сейчас. С дымящейся в сыром и чужом лесу задницей и поняв, что их дело швах.

— Ну как же, Иван Петрович. Вы же очевидцы! — смягчил я формулировку, а вместе с ней и квалификацию их не вполне законных действий. — И вы, и Валерий Борисович тоже очевидец. Впрочем, чего это я! Он даже не очевидец, он у нас вообще теперь главный участник событий!

— Сергей! — благодушный Воликов развёл руки, будто бы намереваясь меня по-родственному обнять. И двинулся ко мне, на ходу переходя на тон дружеский, доверительный и усталый. — Ну ты же сам опер, ты же понимаешь. Нам еще домой ехать четыреста вёрст. Что мы можем добавить к тому, что тут все и так видели? Всё, что нужно, мы изложим письменно и пришлём. Сами опросимся и хоть завтра пришлём. Край, послезавтра. Я тебе честное слово даю!

— Иван Петрович, — очень серьёзно сказал я. — Вот у нас в Советском райотделе, когда я ещё там служил, был один участковый. Хотя почему был, он и сейчас там есть. Очень хороший человек и непьющий почти. Хоть и татарин. Ему тоже как-то раз надо было объяснение прокуратуре дать. По факту убийства некоего гражданина. И он тоже пообещал прокурору Ягутяну, что изложит всё письменно и завтра пришлёт. Или потом. И тоже честное слово ему дал.

— Ну и? — подозревая какой-то подвох, насторожился пока еще ничего не понимающий майор.

— Обманул! — тяжело вздохнул я. — Подвёл он товарища Ягутяна. Теперь тот прокурор сам письма нам шлёт. Из Магадана…

Воликов посмотрел на меня долгим взглядом. В этом его взгляде явственно читался вопрос, в своём ли я уме. И глядя ему в глаза, я постарался, чтобы ответ на этот вопрос остался для него открытым.

Потому что человек, про которого непонятно, дурак он или нет, для оппонента опаснее любого умника. Умника можно просчитать, а дурака никогда. Этому меня научила вся моя прошлая жизнь. И один чешский солдат времён уже не существующей ныне Австро-Венгрии.

— Не могу я вас отпустить, Иван Петрович, — вздохнул я. — Никак не могу! Вас не опрашивать, вас допрашивать придётся. Да и товарищ Колычев наверняка против будет. Вон он, кстати, сюда идёт!

И вот тут всё добродушие с физиономии майора слетело. Целиком и сразу, как штукатурка с напрочь отсыревшей стены.

— Слушай сюда, старлей! — негромко и очень внятно проговорил майор Воликов, обращаясь ко мне. — Задержать нас ты не имеешь права. Мы не подозреваемые и, тем более, не обвиняемые! Протокол задержания никем не составлялся, постановление не выносилось. Мы сотрудники органов внутренних дел и старшие офицеры в отличие от тебя! Если ты сейчас попытаешься нас здесь силой удерживать, то через час объяснение будешь писать уже ты, а не мы. Понял меня?

— Так точно, Иван Петрович! — с готовностью согласился я. — Тут вы абсолютно правы. Задерживать вас я не имею никакого права. И даже не собираюсь этого делать. Я вас просто вежливо не отпускаю. Решение о степени вашей свободы примет следователь, который сюда едет.

Майор открыл рот и закрыл его обратно.

Потому что возразить на это было нечего. Прав он был от первого слова до последнего, прав, как бухгалтер с исправным арифмометром. Но арифмометр, как известно, считает только то, что в него вложили. А вложить в свой разум старшего лейтенанта, который радостно со всем соглашается и при этом никуда не уходит, конструкция его разума не позволяет.

— Борис! — громко позвал я. — Подойди ближе, будь добр. И покажи нашим гостям свой пистолет.

Проговаривая последние слова, я достал с пояса и свой ствол. Остальные опера тут же последовали моему примеру. Кроме Игумнова, у которого оружия еще не было. Я призывно махнул рукой Антону и когда он подскочил, прошептал ему несколько слов на ухо.

Потом я перевёл глаза на Кузнецова, который, судя по его сосредоточенному виду,.

А тот уже и сам смотрел на меня в упор.

— Товарищи старшие офицеры! — глядя на подполковника, я громко обратился к нему и к майору. Так громко, чтобы услышали все. И понятые, и эксперт, и Колычев. И Зоя Ивановна, кстати тоже. Малышева, видимо исчерпав всю свою решительность, теперь стояла метрах в семи и очень старательно изучала носки своих туфель. — Товарищи! Я правильно понимаю, что вы, то есть,майор Воликов и подполковник Кузнецов изъявили добровольное желание дождаться следственную группу и дать объяснения по факту применения оружия?

Ответом мне была тишина.

— Если же я ошибаюсь и, если я понял вас неправильно, — продолжил я всё так же громко, — И если вы собираетесь скрыться с места происшествия, то прошу вас заявить об этом прямо сейчас. Вслух. В присутствии исполняющей обязанности заместителя прокурора области.

Вот она, вся моя позиция. Никакого задержания. Никакого принуждения. Никакого превышения власти. Просто вопрос, заданный при целой армии разномастных свидетелей. И досадные события я намеренно назвал не преступлением, а всего лишь происшествием. Пусть надежды выкрутиться по минимальной ставке у гостей всё же останутся.

Вопрос специально был задан так, что ответить на него вслух было нельзя.

Потому что если подполковник милиции сейчас при десятке человек скажет «нет, я уезжаю», то эту фразу потом запишут в протоколы допросов всех, кто её услышал. И потом любой, самый предвзятый проверяющий это дело прокурор будет вынужден признать непреложный факт. Что применивший оружие подполковник Кузнецов скрылся с места преступления. Умышленно отказавшись дать объяснения. После такой строчки его уже не отмоет ни его родное УВД, ни зональный куратор, ни господь бог. Даже если последний служит в Генеральной прокуратуре.

Кузнецов, как я и предполагал, решил промолчать.

Потом он сунул