Совок 18 - Вадим Агарев

руки в карманы плаща и пошёл. Не обращая никакого внимания на окруживших его оперов с оружием в руках.

Пошел прямо, через кусты, в сторону площади автовокзала. Мимо Колычева, мимо понятых, мимо Гриненко. Молча.

Разумеется, стрелять ни в него, ни даже в воздух никто не стал. Во-первых, это было бы абсолютно незаконно, а, во-вторых, лимит на стрельбу сегодня уже выбран.

Я двинулся следом.

Мы вышли из чапыжника за угол сортира и зашагали через асфальтированную площадку. Он впереди, я в полушаге сзади и правее. Со стороны это, наверное, выглядело как два товарища по службе, опаздывающие на партсобрание.

Народ от нас шарахался. Народ у нас чуткий.

До малиновой «двойки» оставалось шагов двадцать, когда стало видно, что у её капота, привалившись задницей к крылу, стоит Антон Евгеньевич Игумнов. С решительностью во взгляде и сжимая в руках свою неизменную общую тетрадь.

Глава 13

Кузнецов остановился.

— Убери его, — велел он мне, не оборачиваясь.

— Никак не могу, товарищ подполковник, — вынужден был я разочаровать старшего коллегу. Но со всей возможной почтительностью.

— Убери, я сказал! — без злобы, однако, с прежней твёрдостью в голосе повторил Кузнецов.

— Осмелюсь доложить, Валерий Борисович, — я обошёл его и встал между ним и машиной. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы видеть, как у него ходят желваки. — Мой товарищ вам не мешает. Он стоит на общенародной муниципальной земле, которая у нас, как известно из Конституции, принадлежит государству, а не лично вам. И стоит он исключительно из уважения к вам. И к вашей машине. Тут, знаете ли, публика ходит разная, необразованная и завистливая! Запросто могут и зеркало свернуть, и слово неприличное нацарапать. Зеркало на «двойку», между прочим, дефицит, а что касаемо такой краски… — покачал я головой и завистливо причмокнул губами. Давая понять саратовскому «ашнику», как безмерно я восхищен колором его тачки. — Такой эксклюзивный отлив в нашем городе я впервые вижу!

По всей вероятности, товарищ Кузнецов был много умнее и гораздо проницательнее, нежели до этой минуты старался казаться. И, скорее всего, именно по этой причине заболтать его мне не удалось. Более того, раскусив меня в моих коварных потугах, подпол определённо догнал, что его дурят, как шулера пляжного лоха. Он догадался, что старлей с губами, еще не обсохшими от материнской лактации, просто-напросто глумится над его превосходящим интеллектом старшего опера. Так или иначе, но чужеземный подпол начал свирепеть. Уже не скрывая своё недружественное отношение к землякам-поволжцам из местных внутренних органов. А лично ко мне более, чем ко всем.

Это было видно по тому, как его лицо начало стремительно наливаться нездоровым оттенком благородного пурпурного глянца. Мало отличающимся от рубинового перламутра его «двойки».

Я еще не успел договорить, как подполковник хищно дёрнулся в мою сторону. Но не ударил. Он просто шагнул вперёд и двинул меня плечом. Как двигают шифоньер перед полной покраской полов.

Но, к немалому удивлению кряжистого бугая, с места я не сдвинулся.

Устоять мне помогли не мышцы двадцатитрёхлетнего хлопца, а двадцать лет опыта в иной жизни и в совершенно другом теле. Потому что в таких ситуациях выигрывает не тот, кто массивнее, а тот, кто знает, как и куда перенести вес.

Хотя кому я вру. Конечно же, в душе я смаковал свой небольшой, но всё же триумф. Когда тебе по паспорту всего двадцать три, а по жизни уже за шестьдесят, удержаться от этого удовольствия решительно невозможно.

— С дороги! — прямо в лицо мне прорычал еще более, чем минуту назад, раздосадованный Кузнецов.

— Нет, Валерий Борисович! — глядя в сверкающие бешенством глаза «старшака», парировал я его требование. — Искренне сожалею, но вам всё-таки придётся дождаться следственно-оперативную группу! Тем более, что с минуты на минуту она будет здесь!

Разъярённый Кузнецов посмотрел мне в лицо. И теперь в его глазах наконец-то проявилось то, чего я в них не видел прежде. Никакого привычного равнодушия сейчас в них не было. Как и отстранённой скуки обычного подневольного посланца. По воле тупого начальства командированного в далёкие еб#еня и формально отбывающего там свой обязательный номер. Вместо всего перечисленного, на физиономии неглупого костолома сейчас читалась сосредоточенная и совершенно спокойная готовность. Готовность сокрушить на своём пути всё, что ему препятствует. И всех.

Так смотрят перед тем, как всерьёз и без какой-либо жалости начать ломать преграду.

И мы бы с ним, конечно же, сцепились. Не сходя с места. Между заплёванной урной, криво стоящей на бугристом асфальте тротуара, и левой боковиной его шикарной «двойки». Прямо на глазах любопытствующих пейзан из очереди на Николаевку и всех остальных зевак. Битва получилась бы эпической и ранее невиданной. Подполковник милиции в форменном плаще с погонами и такой же милицейский старший лейтенант. Тоже облаченный в форменное обмундирование и, стало быть, находящийся в данном месте при исполнении служебных обязанностей.

Случись, не дай бог, такая потасовка, она бы запомнилась колхозникам на всю их оставшуюся жизнь. А кому-то из нас двоих на всю оставшуюся службу. Но только в том случае, если бы у кого-то из двоих она осталась. Потому что, как я это прекрасно понимал, как служебная, так и прокурорская проверка обоих сочла бы виновными. Каждого по-своему и с разной степенью тяжести, однако, никому от этого легче не будет.

Не сцепились мы в безобразной драке красных титанов исключительно благодаря товарищу майору. Да, товарищу Воликову и только ему.

Старый и мудрый служака оказался рядом с нами удивительно быстро для своей комплекции. И возраста. Подскочив к нам, как воспетый Михаилом Юрьевичем барс к глупому и жаждущему битвы Мцыри, он крепко ухватил Кузнецова за руку. Схватил крепко, у самого локтя. И выдохнул ему в ухо что-то короткое. Но, как я понял, очень веское. Всего одну фразу. Даже стоя в непосредственной близости, я, тем не менее, не разобрал ни слова из сотворённой инкантации.

Но подполковник после произнесённого майором заклинания как-то сразу обмяк.

— Вон оно как!! — враз растеряв ко мне весь свой плотоядный интерес, презрительно скривился агрессор. — Ну в таком случае, еб#ись оно всё конём! Мне, что, больше всех надо, что ли⁈ — через губу проговорил он и снова впал в апатию. Но уже не в прежнюю зло-сосредоточенную, а в перегоревшую. И слова эти буйный подпол не проговорил, а брезгливо выплюнул. Перед этим продолжительно и громко втянув в себя носом воздух. — Ладно, хер с