Искатель - Тим Волков

Могу подтвердить, — сухо кивнул следователь. — При условии полных и добровольных показаний.

Валет закрыл глаза. Я видел, как у него дёргается жилка на шее.

— Вы не понимаете, — сказал он совсем тихо. — Если я заговорю, мне не жить.

— А если нет, вы поедете в Сибирь. Что хуже?

— Хуже было бы… — он замолчал и вдруг усмехнулся, зло и горько. — Знаете, что меня больше всего бесит? Что вы правы. Я ведь знал, что этим кончится. Знал, когда соглашался. Только думал: успею.

— Что успеете?

— Уйти. Взять свои и уйти. Я неплохо справляюсь с побегами.

— Вас вёз на барже человек Огнева?

Валет открыл глаза.

— Меня везли не как помощника, Александр Андреевич, — сказал он негромко. — А как свидетеля. Огнев никогда не оставляет свидетелей за спиной. Мне сказали: поедешь с грузом, получишь расчёт на месте. Я не дурак. Я видел, как на меня смотрели. Как смотрят на человека, которому скоро поставят крест.

Мы с Пантелеевым переглянулись.

— Хорошо, — медленно произнёс следователь. — Тогда рассказывайте по порядку. С самого начала.

— Дайте хотя бы чаю, — сказал Валет, и в голосе его на секунду мелькнуло прежнее, ленивое. — Горло дерёт. Вы же видите: я в воде был.

Ефтифеев кивнул Кондрату, и тот ушёл, топая сапогами по гнилым доскам. Вернулся он минут через десять с жестяным чайником и тремя кружками, где-то раздобыв даже кусок сахара. Валет принял кружку обеими связанными руками, как ребёнок, и долго держал, не пил, просто грел о неё пальцы. Потом сделал глоток, прикрыл глаза и заговорил.

Говорил он плавно, гладко, как привык, и я понимал, почему ему верили чиновники и вдовы. Но теперь под гладкостью чувствовалось другое: торопливость человека, который боится не успеть выговориться.

— Огнев нашёл меня в Благовещенске, весной. Я тогда сидел без денег, жил в долг у одного трактирщика. Он пришёл, сел напротив и сказал: «Ты ведь умеешь подделывать документы и ходить в приличные дома. У меня есть работа».

— Какая?

— Сначала простая. Украсть у вас дневник, — Валет скосил на меня глаза. — Простите, Александр Андреевич, ничего личного. Я не знал, что это за дневник, мне сказали только: у Громова есть бумага, которая нужна хозяину. Я выкрал дневник и карту. Принёс. Огнев прочитал, кивнул и заплатил. Меньше, чем обещал.

— Сколько?

— Пятьсот вместо тысячи. Сказал, что бумага, мол, не вся ценная. Я промолчал. Но запомнил.

— И что дальше?

— Дальше он сказал: надо оформить участок на «наследника». Участок двадцать три, у Раздвоенной сопки. По дневнику выходило, что там был золотой ключ, и Огнев хотел, чтобы всё выглядело законно. Нужен был человек с фамилией Иртеньев.

— Игорь Иртеньев, — сказал я.

— Нет такого Игоря, — Валет покачал головой. — То есть есть, но он такой же Иртеньев, как я архиерей. Это каторжник из Александровска, бывший вор. Огнев его откуда-то вытащил, одел, научил говорить, как положено наследнику. Зовут его Гришка, по прозвищу Лапоть. Парень простой, но послушный. Он идёт с отрядом.

— Идёт с отрядом, — повторил Пантелеев и записал.

— Да. Идея такая: отряд приходит на место, ставит лагерь. Лапоть предъявляет свидетельство, справку из Америки и говорит, что он законный наследник. Если вдруг кто-то из ваших окажется рядом, их…

Он запнулся.

— Договаривайте, — сказал я.

— Их убирают. Тихо. Огнев сказал: в тайге ничего не бывает слишком тихо, но бывает слишком мало свидетелей. Хотел, чтобы всё выглядело как несчастный случай или нападение хунхузов. Когда ваша экспедиция доберётся до места, там уже будет лагерь, а в лагере люди с документами и ружьями.

— Колыванов… — выдохнул я.

— Если он дойдёт, то да. Его людей перебьют. А двоих-троих из отряда переоденут в их вещи и отправят назад, в форт или в Благовещенск, как «выживших». Они расскажут, что на экспедицию напали, что вы пропали, что хозяин мёртв. Потом предъявят доверенность от «Иртеньева» и потребуют допустить их к участку. К тому времени вас уже не будет, чтобы возражать.

Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода с мельничного колеса. Ефтифеев тихо выругался.

— Сколько людей в отряде? — спросил Пантелеев.

— Двадцать два. Бывшие солдаты, охотники, пара беглых. Хорошо вооружены. Командует… — Валет нахмурился. — Не знаю фамилии. Его называют Фельдфебелем. Лет сорока пяти, сухой, не пьёт, с пустыми глазами. Огнев ему доверяет.

— Где Огнев сейчас?

— Не знаю. Клянусь. Он не говорит, где бывает. Приходит, когда нужно, и уходит. Последний раз я видел его в Благовещенске, у трактирщика. Потом через посыльных.

— Китайцы? — спросил я.

Валет поднял брови.

— Вы и об этом знаете?

— Знаю, что он им должен. И что они ищут картины.

— Картины, — Валет усмехнулся. — Да, это отдельная история. Огнев влез в какое-то дело с китайскими свитками, очень старыми и очень дорогими. Что-то он им передал, что-то сбыл, а про остальное, кажется, соврал. Теперь китайцы идут за ним по пятам, и он боится. Золото с участка нужно ему, чтобы откупиться, да ещё найти те картины, настоящие. Он говорил об этом в последнюю нашу встречу и был очень нервным.

— Я догадываюсь, у кого они, — сказал я.

Валет посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, и я понял, что он впервые за вечер не играет.

— Тогда вам повезло больше, чем мне, — сказал он. — Я бы всё отдал, чтобы знать то же самое. Может, не пришлось бы сидеть в этом сарае.

Я смотрел на него и чувствовал странное, почти физическое облегчение. Всё сходилось. Все нити, о которых я думал последние две недели, вдруг сложились в один узел, и этот узел держал Огнев.

— Это всё? — спросил Пантелеев.

— Всё, что знаю.

— А отряд сейчас где?

— Основной отряд вышел давно. Недели три назад, на двух баржах, по Амуру до устья Протоки, а оттуда пешком. Эта баржа — третья, последняя. Мы везли патроны и подкрепление, чтобы догнать. Я должен был идти с ними и дойти до самого лагеря, до Двурогой сопки. Там их место сбора. Они идут по карте, которую я им добыл.

Я резко встал. Ноги затекли, и пришлось переждать, пока кровь вернётся. Три недели. А Колыванов вышел почти две недели назад.