Искатель - Тим Волков

смотреть в пол, когда говорит. Второй, Савелий Гусь, казался старше, сутулый, с жёсткими чёрными усами и такой скорбной миной, будто он только что похоронил родную мать. Оба были в изорванных куртках, с запавшими щеками и красными от бессонницы глазами, и каждый раз, когда рассказ доходил до засады у Двурогой сопки, Савелий вытирал глаза грязным рукавом.

— Как они нас, Михаил Игнатьич… — повторял он в третий раз, качая головой. — Как зверей. Мы только костёр развели, а они из-за камней, и сразу по людям. Ефим Ильич скомандовал отходить, а какое там отходить, когда с двух сторон… Я Тимофея за руку схватил и в кусты, а остальные…

Он замолкал, и Полозов, сидевший напротив и в сотый раз протиравший очки, каждый раз кивал, глядя в стол. На столе между ними лежал потёртый кисет Колыванова с вышитой буквой «К», и никто не решался к нему притронуться.

— Мы вам верим, — сказал он наконец. — Вы сделали всё, что могли. Главное, что дошли.

— Дошли, — кивнул Тимофей, не поднимая глаз. — Дней десять шли. Без еды, без оружия. Ели коренья да мох. Только и думали: доберёмся, расскажем, чтоб не зря всё…

Пелагея, стоявшая у косяка с блокнотом в руках, наклонила голову.

— А что за бумага у вас? — спросила она мягко. — Михаил Игнатьевич говорил, вы привезли какое-то письмо.

— Доверенность, барышня, — Савелий порылся за пазухой и достал сложенный вчетверо лист. — Нас с Тимофеем в плену два дня держали, а потом отпустили. Сам господин Иртеньев вышел, по-хорошему. Сказал: ссориться ни к чему, вот бумага, везите хозяину, пусть приезжает, договоримся миром.

Бумага легла на стол. Полозов взял, развернул, надел очки. Пелагея шагнула ближе, заглянула ему через плечо.

Доверенность была составлена по всей форме. Гербовая бумага, казённый штамп, подпись «Игорь Романович Иртеньев», разборчивая и уверенная. Текст говорил, что подателю сего, мещанину Савелию Гусю, предоставляется право представлять интересы наследника при разбирательстве вопроса об участке № 23 и при необходимости допускать лиц на указанный участок для работ.

Пелагея прочитала дважды.

— Отпустили, — повторила она. — Двоих. А остальных?

— Остальных не было, барышня. Они… уже.

— И сразу «по-хорошему»?

Савелий замялся.

— Я так понял, там вышло недоразумение, — он осёкся. — Иртеньев человек образованный, хотел решить дело миром.

— Миром, — повторила Пелагея. — С людьми, которые только что напали на вашу экспедицию?

Повисла пауза. Тимофей перестал разглядывать пол и впервые поднял глаза. Короткий, быстрый взгляд, которым он обменялся с Савелием, Пелагея запомнила.

— Барышня, — вмешался Полозов, смущённо поправляя очки, — вы, пожалуй, слишком…

— Простите, Михаил Игнатьевич. Я задумалась, — Пелагея улыбнулась так, что у инженера немедленно разгладился лоб. — Не мешайте им, пусть отдыхают. Я принесу чаю.

Она вышла в коридор, постояла секунду, прислонившись к бревенчатой стене, и тихо выдохнула.

Три мелочи. Всего три, но этого хватало.

Первая: оба говорили о засаде в подробностях, но ни разу не назвали ни одного погибшего по имени, кроме Колыванова. Люди, потерявшие в бою товарищей, помнят их. Тем более люди Колыванова, для которых товарищество не пустое слово.

Вторая: руки. У Тимофея были широкие, чистые ладони без мозолей, с аккуратно подстриженными ногтями. Руки человека, который давно не держал топора или лопаты.

Третья, самая главная: они слишком хорошо знали, что написано в бумаге. Не про тайгу и не про людей, а про закон. Про участок, про права, про «допустить лиц». Как будто их учили намеренно этому.

— Ну что? — Иван стоял у крыльца, прислонившись к столбу, и курил носогрейку. Эвенк вернулся из тайги всего четыре дня назад, но уже снова ходил по форту так, будто никуда и не уходил. — Лгут?

— Лгут, — тихо сказала Пелагея. — Только доказать нечем.

— Почему нечем? — Иван выпустил дым. — Следы есть. Сапоги их видел? Новые. Сам подмётку смотрел: грязи нет, только пыль. Две недели по тайге шли, а подмётки как из лавки.

— Это можно проверить?

— Можно, — Иван спокойно кивнул. — Только скажи, когда.

Пелагея посмотрела на небо. Облака шли низко, с северо-запада, и по горизонту тянулась тонкая тёмная полоса.

— Скоро, — сказала она. — Только дождёмся Александра Андреевича.

* * *

Колыванова привязали к дереву. К старой лиственнице с огромными корнями, на краю лагеря, чтобы он видел всё, что происходит вокруг. Руки стянули за стволом, ноги тоже. На левом боку запеклась кровь, правый глаз заплыл, и шрам на щеке потемнел от грязи.

Ефим Ильич сидел неподвижно, закрыв глаза, и слушал.

Лагерь был большой. Не просто стоянка, а настоящий укреплённый лагерь на склоне Двурогой сопки: земляные брустверы, срубы, пирамида из ружей, палатки в два ряда. Человек двадцать, не меньше. Колыванов насчитал вчера двадцать два и ни на минуту не сомневался, что их было больше.

Мимо прошёл часовой, не глядя на пленного. Потом ещё один. Голоса доносились глухо, и Колыванов давно научился ловить из них главное: куда смотрят, о чём говорят, когда меняют караул. Двенадцать лет каторги даёт такое умение вернее любой школы.

— … говорю тебе, Фельдфебель недоволен, — донёсся голос от костра. — Времени мало. К осени надо кончить.

— Так что кончать-то? Лапоть бумагу показал, и всё.

— Не всё. Хозяин приказал, чтобы наверняка. Чтобы по закону.

— Тьфу. Закон…

Колыванов не двинулся с места.

Двенадцать дней назад его отряд нарвался на эту засаду. Не на хунхузов и не на разбойников, как поначалу думал Гарпанча, а на людей с воинской выучкой, стрелявших залпами по команде. Он потерял тогда девять человек. Остальные ушли в тайгу, рассеялись. Сам он, раненый в бок, три дня полз по болоту, пока не попал в плен.

Никто не знал, жив ли Митрич. Никто не знал, добрался ли Гарпанча до форта.

Из-за палаток вышли трое. Двое несли ружья, третий шёл между ними, ссутулившись, растерянно озираясь по сторонам. Парень лет двадцати восьми, с жидкой русой бородёнкой, в новой, чужой по плечу рубахе и сапогах, явно не его размера. Он шёл неловко, как человек, который привык к другому темпу.

Колыванов открыл глаза. Приглядывался долго, прищурившись здоровым глазом.

Парня подвели к костру, усадили на бревно. Кто-то сунул ему в руки кружку, что-то сказал. Парень жадно хлебнул и закашлялся, а потом вдруг повернул голову, и свет упал на его лицо.