Искатель - Тим Волков

Он знал это лицо. Узкое, с мелкими глазами, длинным носом и родимым пятном на подбородке. Он видел его семь лет назад, на сахалинской каторге, в Александровском посту. Тогда парню было двадцать один, он сидел за кражу со взломом, был глуп, как пробка, и всё время ныл, что хочет домой. Его прозвали…

— Лапоть, — тихо сказал Ефим Ильич.

Парень вздрогнул, будто его ударили. Кружка выпала из рук и упала на землю. Он резко повернул голову в сторону лиственницы, всмотрелся в связанного человека, и лицо его стало серым.

— Господи Иисусе, — прошептал он. — Ефим Ильич.

Они смотрели друг на друга через весь лагерь. Колыванов видел, как у парня дрожат губы, как он пытается встать, и как один из караульных тяжело опустил руку ему на плечо.

— Молчи, — сказал караульный. — Не твоего ума дело.

Но Колыванов уже понял достаточно. «Наследник Иртеньев», тот самый человек, чьё имя стояло на бумаге, лежавшей на столе у Полозова, был сахалинским вором по прозвищу Лапоть. И сидел он здесь не потому, что имел право на участок, а потому, что кому-то понадобилось его лицо.

Колыванов откинул голову на шершавый ствол и впервые за двенадцать дней улыбнулся разбитыми губами.

— Эх ты, Гришка, — прошептал он. — Влип ты, брат. А я ведь тебя узнал.

* * *

Допрашивать их по одному предложила Пелагея. Полозов поначалу поморщился: не по-людски, мол, люди с дороги, голодные. Но тут же вспомнил, что у голодных людей сапоги новые, и замолчал.

Рябова оставили в горнице под присмотром Ивана. Гуся отвели в пустую кладовую при конторе. Окно там было с решёткой, а на столе стояла миска щей и лежал хлеб, чтобы никто не мог сказать, что их морили.

Пелагея пришла к Гусю одна, с лампой и книгой учёта. Книгу она положила на стол, как кладут карты. Потом села напротив и стала смотреть, как он ест.

Ел Савелий Гусь хорошо. Не жадно, а с расстановкой, как ест человек, которому торопиться некуда. Это Пелагее не понравилось.

— Вкусно? — спросила она.

— Спаси Христос, хозяюшка. Три дня не емши.

— Три дня, — повторила она и кивнула. — Это от Двурогой сопки до нас?

— Ну. Считай, как шли.

— Шли вдвоём?

— Вдвоём. Остальные… — Гусь перекрестился ложкой, и с неё капнуло на стол. — Остальных положили. Всех. Господин Колыванов, царство ему небесное, первым.

— Хорошо, — сказала Пелагея, и Гусь на миг перестал жевать. Он ждал другого слова. — А скажите, Савелий, как вы шли? Тропой по Протоке или напрямик, через Синий ручей?

— Тропой. Через ручей, по правде, не пройти. Топь.

— Понятно. Я спрашиваю потому, что Гарпанча вернулся именно тропой. И сказал, что на ней сейчас вода по колено, ещё с позавчерашнего ливня. Вы, выходит, всё это время шли по колено в воде?

— Ну… шли.

— А у вас, Савелий, сапоги сухие. И новые. Подошва чистая, даже дёгтем пахнет. Вот ведь странность, — сказала Пелагея ровным, почти ласковым голосом. — Я для форта сапоги сама заказывала и знаю, как они после воды выглядят.

Гусь отложил ложку.

— Перемотал, — сказал он. — У ручья стянул с покойника.

— С какого?

Он помолчал. Вопрос был простой, но ответа на него никто, видно, не готовил.

— С Фомы… с Фомы-плотника, — выговорил он наконец.

— С нашего Фомы? — переспросила Пелагея. — Который рыжий и хромой?

— Ну да. С него.

— Странно, — сказала она, не повышая голоса. — Фома-плотник в отряд не ходил. Он с утра до вечера в форте, топоры точит. Рыжий, правда. Но не хромой.

Гусь посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он понял, что с этой женщиной в фартуке и с ключами на поясе спор вести не стоит. Книга на столе лежала раскрытой, и в ней, как оказалось, было написано всё.

— А что вы от меня хотите? — спросил он тихо.

— Правды. Но не сейчас. Сейчас вы поспите. Вас запрут, не обижайтесь. И каждый из вас думает, что другой уже заговорил. Утром поглядим.

Она вышла и повернула ключ в замке. В коридоре стоял Полозов.

— Ну как?

— Врёт, Михаил Игнатьевич. Складно, но не знает ни людей, ни места. Сапоги, говорит, с Фомы-плотника стянул.

— С какого Фомы? Он же вчера у меня топоры точил!

— Вот именно, — сказала Пелагея.

* * *

Ночью в форте не спали.

Иван сидел на крыльце с винтовкой на коленях и слушал тайгу. Гарпанча, перевязанный и бледный, лежал в лазарете. Он дважды просыпался и спрашивал, не пришли ли. Кого он ждал, объяснить не мог.

К утру решилось само. В пятом часу в кладовую постучали изнутри. Стучал не Гусь, а Рябов, которого перевели туда же, чтобы не сидели порознь и каждый думал о другом.

— Хозяйка! — голос у него был сорванный, хриплый. — Позовите хозяйку!

Пелагея пришла быстро, будто и не ложилась. Рябов стоял посреди кладовой, бледный, с мокрым лбом. За его спиной на лавке сидел Гусь и смотрел в стену. Лицо у него было такое, словно его ударили, и он ещё не решил, кого за это ненавидеть.

— Я скажу, — выдохнул Рябов. — Только не отдавайте нас им обратно. Они нас убьют. Они сказали, что убьют, если мы…

— Кому «им»?

— Фельдфебелю. И тому… главному. Мы не от Колыванова, хозяйка. Мы от него. Он нас послал.

— Кто?

— Огнев. Так его зовут, — Рябов сглотнул. — Мы не думали, что дойдёт до этого. Нас наняли в Хабаровске, свезли в лагерь, а там сказали, что работа лёгкая: пойти в форт, назваться уцелевшими, отдать бумагу. Сказали, что всех там положили, а вы и не проверите. Что вам нужно только поверить.

— А кисет?

— Кисет взяли у него самого. Из кармана. Он ещё живой был, когда снимали. Живой, хозяйка! Крикнул что-то, но его по голове…

Полозов, стоявший у двери, шагнул вперёд:

— Живой?

— Живой. Мы его оставили привязанным у лагеря. Там сопка эта, Двурогая, у подножия лагерь. Человек тридцать с лишним, а может, и больше. Ружья, патроны, ящики. И пленные есть. Кроме Колыванова, ещё трое наших. И парень этот, наследник… — Рябов осёкся. — Он не наследник. Он из каторжных. Они