Искатель - Тим Волков

борт. Когда обернулся, она всё так же стояла у сходней, маленькая, прямая, и ветер трепал ленточку на шляпке. Потом она подняла руку и помахала. Один раз.

Матросы уже взялись за сходни, когда на пристани раздался крик:

— Господин Громов! Господин Громов! Срочная!

Через толпу носильщиков, расталкивая их локтями, бежал мальчишка в форменной фуражке телеграфной конторы. Он успел в последний момент. Один из матросов ругнулся, но придержал сходни, и мальчишка, взлетев по ним, сунул мне в руку сложенный вдвое бланк.

— Из Благовещенска! Велено вручить лично!

Я хотел дать ему монету, но он уже скатился обратно, и сходни, наконец, убрали. Я развернул бумагу.

Бланк был измят, текст набран торопливо, с пропущенными знаками препинания. Я прочёл его один раз, потом ещё, и почувствовал, как палуба под ногами стала зыбкой.

«ГРОМОВУ ХАБАРОВСК ПАРОХОД НИЦЦА. ДЕПЕШУ ПОЛУЧИЛ ПОЗДНО. ГАРПАНЧА ВЕРНУЛСЯ ВЧЕРА ОДИН РАНЕН В ПЛЕЧО. СКАЗАЛ КОЛЫВАНОВ И ЛЮДИ ПОПАЛИ В ЗАСАДУ У ДВУРОГОЙ СОПКИ. ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ НИКАКИХ ВЕСТЕЙ. В ФОРТ ПРИШЛИ ДВОЕ НАЗЫВАЮТ СЕБЯ ЛЮДЬМИ КОЛЫВАНОВА. У НИХ ЕГО КИСЕТ И БУМАГА ОТ ИРТЕНЬЕВА. ДЕРЖИМ ПОД ПРИСМОТРОМ. ВОЗВРАЩАЙСЯ. ПОЛОЗОВ».

Двое. С кисетом Колыванова. И бумагой от Иртеньева.

Я поднял глаза. Пристань уже отодвинулась, и люди на ней стали одинаково маленькими. Я искал синее платье и не находил. Потом нашёл: маленькая тёмная точка у самой воды, которая всё ещё не уходила.

Хабаровка уплывала назад: пристань, дома, церковь на холме. Они сливались в одну серую полосу. Впереди лежали девятьсот с лишним вёрст реки, и всё против течения. Я мысленно прикинул: если капитан не станет жалеть угля и мы не сядем на мель, то около шести суток. Шесть суток в тайге — это очень много. Это целая жизнь, если считать по часам тех, кто сидит сейчас под Двурогой сопкой.

— Господин Громов?

Я обернулся. Рядом стоял капитан «Ниццы», Степан Степанович Андреев, грузный, седобородый, с трубкой в зубах и лицом человека, повидавшего на Амуре слишком много, чтобы чему-нибудь удивляться. Он, видимо, наблюдал за мной с мостика.

— Дурные вести?

— Хуже, — ответил я. — Степан Степанович, сколько вы даёте до Благовещенска?

— Как обычно. Семь суток, если с остановками.

— Мне нужно шесть. И без остановок.

Он вынул трубку изо рта и внимательно посмотрел на меня.

— Это не рельсы, сударь, — сказал он. — Это Амур. Он ни с кем не торгуется.

— Я заплачу за уголь. И за всё, что понадобится.

— Деньги тут не главное. Главное — мели. Ночью по нему идти, сами знаете…

— Знаю. Но если вы покажете мне хоть какую-то возможность сэкономить сутки, я буду вам обязан.

Капитан помолчал, жуя мундштук, потом тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Остановки на дровяных станциях сокращу. Пойдём и ночью, где фарватер знакомый. Но запомните: если сядем на мель, не пеняйте.

— Не стану.

— Каюта у вас первая по правому борту, — буркнул капитан, уже отворачиваясь. — Ступайте, отдохните. На вас лица нет.

Он ушёл на мостик. Я остался стоять у борта, сжимая в одной руке телеграмму, а в другой лёгкий, мягкий свёрток, который так и не решился открыть.

Хабаровка окончательно растаяла за излучиной. Берега потянулись низкие, тёмные, поросшие мокрым ивняком, а за ними, где-то далеко, стояла тайга, в которой я никого не мог ни увидеть, ни услышать.

И впервые за много месяцев я не знал, кто из тех, кого я послал, ещё дышит, а кто уже нет.

Глава XV

В каюте было тихо.

Пароход шёл ровно, без качки, за круглым окном медленно плыли одинаковые серые берега. Я сидел на койке, положив на колени свёрток, и никак не решался его развернуть.

Странное дело. За последние дни я расспрашивал резчиков, торговался с китайцем, гнался за мошенником по ночной реке, а тут, в одиночестве, с куском серой бумаги в руках, вдруг оробел, как мальчишка.

— Ну же, — сказал я вслух. — Не кусается.

Бумага зашелестела. Внутри лежал платок.

Небольшой, шёлковый, цвета выцветшей сирени, с тонкой каймой по краю и вышитой в уголке веточкой. Работа была тонкая, нежная, явно не фабричная. Я поднёс платок к лицу, и по каюте разлился едва уловимый запах, который я не спутал бы ни с чем.

Сирень.

Я замер.

Перед глазами встала хижина, дымок очага, чужой голос, шепчущий травы. И Лизавета у окна, перебирающая кружево на манжете, и её дыхание, и её руки. Всё то, чего не было, но о чём тело помнило так, словно было.

Я быстро отвёл платок от лица и положил на койку. Сердце колотилось.

— Тьфу ты, — пробормотал я. — Сирень. Совпадение, не больше.

Но совпадение или нет, а платок остался лежать рядом, лёгкий, тёплый на ощупь, и вместе с ним в каюте поселилось что-то, чего раньше не было. Не тревога и не радость, а скорее тихое напоминание: у тебя есть место, куда нужно вернуться. И человек, который ждёт.

Записки в свёртке не оказалось. Я перебрал бумагу, встряхнул платок, заглянул даже под койку, будто там мог затаиться клочок с недосказанным. Ничего. Лиза просто подарила платок, и этим всё сказала.

Я аккуратно сложил его, спрятал во внутренний карман сюртука, поближе к сердцу, и только потом поймал себя на мысли, что делаю это слишком бережно, как делают с вещью, которую не хотят потерять.

За окном солнце выглянуло из-за облаков, разлилось по реке золотой дорожкой. Я смотрел на неё и думал о другом.

Двое «выживших». Кисет Колыванова. Бумага от Иртеньева.

Пока я здесь, в каюте, разглядываю платок, в форте двое лжецов сидят за одним столом с моими людьми и пьют мой чай. И Полозов, добрый, честный Полозов, который верит каждому слову, если оно сказано с достаточным количеством правдоподобных слёз.

— Только бы не поверил, — прошептал я. — Только бы Пелагея оказалась рядом.

* * *

Пелагея оказалась рядом.

Более того, она уже второй день не отходила от «выживших» дальше, чем на десять шагов, хотя делала вид, что занята совсем другим: то раскладывала бумаги в конторе, то перебирала фотопластинки, то с совершенно безразличным видом заходила в людскую избу «спросить, не нужно ли чаю».

Чай им носили трижды в день. Пелагея видела, как они пьют.

Первого звали Тимофеем Рябовым. Лет тридцати пяти, широкоплечий, рыжеватый, с обветренным лицом и привычкой