Совок 18 - Вадим Агарев

открыл правую переднюю дверь и, прежде чем сесть, посмотрел на меня через крышу.

Взгляд его был долгим. Однако, в глазах его не было ни злобы, ни угрозы, ни даже обиды. Ни профессиональной, ни какой-то другой. В них была обычная обывательская тоска. Такая тоска, какая бывает у немолодого человека с простатитом и гастритом, грозящим перейти в язву. Которому очень хочется домой к своему холодильнику и личному унитазу. Но вот ведь какая беда, домой ему теперь нельзя!

Мне вдруг стало его жалко. При всех сложившихся обстоятельствах это было глупо и совершенно неуместно. По отношению к самому себе, прежде всего. Но помимо возрастной мудрости, так уж я устроен. Мне всегда жалко людей, которые хорошо делают даже самую плохую работу. Которую их вынудили делать. Н-да…

Потом и они уехали. Без оружия, но уехали. Впрочем, я вполне допускаю, что и у майора есть при себе ствол. Ну да не пойман, не вор! Воликов не стрелял, а обыскивать его никто не станет. На то нет и не было никаких оснований.

А человек в сером плаще и в шляпе, который всё это время молча ходил по поляне и ни разу ни у кого ничего не спросил, подошёл ко мне уже перед самым нашим отъездом.

Подошёл, остановился рядом и неторопливо достал коробку папирос со скачущим моджахедом на её крышке. И с надписью «Казбек». Я машинально отметил, что впервые в этой жизни вижу особь, предпочитающую дышать свежим воздухом через махру этой марки.

— Не куришь? — спросил он, протягивая мне, на манер чемодана распахнутую коробку.

— Нет, не курю. — вздохнул я, печально покачав головой. — Зачем спрашиваете, вы же и так всё про меня знаете! — снова не удержался я от лёгкого хамства.

— Правильно… — Он прикурил, прикрывая спичку ладонью и оставив мой выпад без ответа. С проспекта тянуло сквозняком, а огонёк у него горел ровно, как в безветренной комнате. — Правильно, что не куришь! А я вот никак не могу бросить.

Какое-то время мы постояли молча. Он курил, задумчиво глядя на тлеющий огонёк длинной папиросы, а я смотрел на площадь, с которой выезжал очередной автобус.

— Ты квартиру-то свою обустроил? — ни с того, ни с его мужик вдруг задал мне вопрос, который я ожидал от него меньше всего.

Я повернул голову и, не скрывая своего удивления уставился на странного мужика.

— Квартиру, говорю, свою в порядок привёл? — повторил странный вопрос человек в шляпе. По-прежнему не глядя на меня и стряхивая пепел себе под ноги. — А то дорогую и заграничную мебель завёз и она до сих пор бестолку стоит. Как грузчики её занесли, так она на том же месте и осталась. Как на казённом складе. Непорядок!

— Непорядок, — вежливо согласился я. — Вот, с делом с этим разберусь и тогда уже начну свой быт обустраивать потихоньку… — не задавая ненужных вопросов относительно такой информированности, пообещал я еще одному прохожему. Склонному к прогулкам у общественных туалетов.

— Вот это правильно! — одобрил мои мирные мещанские намерения странный мужик в шляпе. — Дело это хорошее. Только ты вот что, Сергей Егорович. Ты всё-таки определись, где тебе жить. А то прописан ты в одном месте, живёшь в другом. А ночуешь и вовсе где придётся! Непорядок это. Ты ведь милиционер как-никак! Наш, советский милиционер! Да к тому же еще комсомолец!

Он бросил окурок, аккуратно затоптал его ботинком и пошёл к «уазику».

Дошёл, взялся за дверцу и обернулся.

— Да, — сказал он. — Ты Тютюннику привет передавай!

— От кого? — быстро задал я вопрос, не желая упускать возможность прояснить очередную загадку своей бедовой судьбы. Пусть и мелкую. Особенно, если на фоне последних катаклизмов. — От кого привет-то?

— Он поймёт! — не стал девальвировать интригу незнакомец в шляпе и забрался в машину.

«УАЗик» уехал. А я ещё с минуту смотрел на то место, где любитель «Казбека» затоптал окурок. Странно, окурка там не было. Скорее всего, ветром унесло. Мужик-то его, я это точно помню, не поднимал.

Колычева я довёз до горпрокуратуры. Всю дорогу он молчал, держа на коленях папку с неполноценным протоколом так, как держат на коленях коробку с тортом. Которую уронили в подъезде на воняющий кошками грязный пол. И только выбравшись из машины, он наклонился к не закрытой еще двери.

— Корнеев, а протокол-то свой ты подписал, не читая! — будто на придурка, легкомысленно швырнувшего в окно трамвая всю свою зарплату, посмотрел он на меня.

— Ошибаетесь, Владимир Васильевич, протокол я читал!

— По диагонали ты его читал! Я видел. Дурак ты, Корнеев! — он раздраженно поправил на носу очки. — Завтра пойдёшь к Симакову и еще раз внимательно прочитаешь каждое слово. И, если там где-то запятая не на месте окажется, обязательно напишешь внизу замечание! А если он тебе в этом откажет, сразу же звони мне! Прямо из его кабинета! Ты понял меня?

Спорить с расстроенным советником и доказывать ему, что тот протокол я прочел с неменьшим вниманием, чем он свой, я не стал. Вместо этого я пообещал Колычеву, что его указание я выполню неукоснительно и со всем прилежанием.

И всё равно, выслушав мою клятву, следак ушёл, не попрощавшись.

Таки да, зануда. Но следует отдать ему должное, зануда он правильный. Хотя, будь такие в каждой прокуратуре, начиная от нашей районной и вплоть до генеральной, половина оперов, думаю, повесилась бы. А вторая, скорее всего, уволилась в народное хозяйство…

В коридоре райотдела мне навстречу попался Веселов. Тот, который заместитель Тютюнника. Он остановился, загородив дорогу и оглядел меня с головы до ног. Как прапорщик оглядывает вверенное ему имущество, случайно не сгоревшее во время планового пожара.

— Дмитрич тебя в своём кабинете дожидается! — сообщил он вместо приветствия. — Иди. И поаккуратнее там, он сегодня не в духе!

— Понял! — покорно мотнул я головой и обойдя капитана, двинулся к двери начальника ОУР.

Тютюнник действительно сидел у себя в кабинете. И по пепельнице было видно, что сидит он давно.

— Здравствуй, Корнеев! — впервые поприветствовал он меня еще до того, как я сам пожелал ему здравия. — Ну, чего встал⁈ Садись. Живой?

— Живой, — пожал я плечами, давая понять, что удивлён такой формулировкой его интереса ко мне.

— А Шабашов? — склонил он голову к левому плечу. — Говорят,