Искатель - Тим Волков

ему сказали, что назовут его хозяином, если он будет молчать. Он и молчит. Только глаза у него…

Гусь дёрнулся на лавке.

— Замолчи, дурак, — сказал он глухо. — Нас повесят.

— Нас и так повесят, — ответил Рябов. — Но не так, чтобы…

Он не договорил и сел на пол, закрыв лицо руками.

Пелагея смотрела на него молча. Потом повернулась к Полозову.

— Михаил Игнатьевич, — сказала она. — Сколько у нас людей, которые умеют стрелять и не испугаются?

— Человек восемнадцать, — ответил Полозов не сразу. — Если Гарпанчу не считать. Да все, считай, из рабочих, а не из стрелков.

— Тридцать против восемнадцати…

— Это без Александра Андреевича. Он ведь приказал участок не занимать, ждать.

— Он приказал не занимать участок, — спокойно возразила она. — О людях речи не было. А человек, Михаил Игнатьевич, там жив. И не один.

Полозов потёр лоб.

— Ждать его — это дней пять, не меньше, — сказал он, больше себе. — За пять дней там всё решится.

— Вот и я о том.

— А если это ловушка? — Полозов кивнул на Рябова. — Если они нарочно нам всё выложили, чтобы мы людей на сопку вывели?

Пелагея посмотрела на Рябова, потом на Гуся и покачала головой.

— Для такой хитрости ума у них нет, — сказала она. — Они напуганы, видите. Врут от страха, а не от расчёта. Что до ловушки… — Она помолчала. — Мы не пойдём туда, куда нас ждут. Нужен Гарпанча. Нужен Иван. И нужен кто-то, кто знает тайгу, а не только тропу.

— Оюна? — спросил Полозов тихо.

— Нет, — быстро ответила Пелагея. — Не Оюна. Иван говорит, она вернулась к своим, и звать её нельзя. — Она подумала и добавила: — Пока нельзя.

Рябов поднял голову.

— Я проведу, — сказал он хрипло. — Только не по тропе. Есть обход, мы сами его пробили, через Синий ручей. Топь там, но мы гать положили. Они ждут с тропы.

— А сами вы им теперь не нужны, — заметил Полозов.

— Вот именно, — сказал Рябов и впервые посмотрел ему в глаза. — Поэтому и проведу.

* * *

К полудню в форте было готово всё, что можно было собрать за такое время. Восемнадцать человек, патроны, верёвки, две подводы с провиантом и ящик с бинтами. Пелагея, сама не очень понимая зачем, положила туда ещё один свёрток: чистые рубахи для раненых.

Прощаясь у ворот, Полозов долго не отпускал её руку.

— Вы бы остались, Пелагея Дмитриевна, — сказал он. — Мало ли.

— Нет, — ответила она. — Я всё это затеяла, мне и идти. А вы остаётесь на форте. Тут тоже должен быть кто-то, кому можно доверять.

— Александру Андреевичу депешу отобью.

— Отбейте. Только коротко. Пусть знает, что мы живы, и не торопится.

— Он поторопится.

— Знаю, — сказала она и улыбнулась, впервые за два дня. — Поэтому и просила коротко.

Отряд ушёл в тайгу по обходной тропе. Впереди шёл Иван, за ним Рябов под присмотром двоих, рядом с Пелагеей шагал Гарпанча, который встал с постели вопреки всем запретам и объявил, что без него они заблудятся в первый же час.

Полозов стоял у ворот, пока последний человек не скрылся за деревьями. Потом вернулся в контору, сел за стол и достал телеграфный бланк. Ему предстояло составить для Громова депешу.

Писать он умел, но сегодня слова не шли. Он положил перо и, не удержавшись, спросил вслух, у пустой комнаты:

— Александр Андреевич, ну где вас носит?

Комната, как и положено, не ответила.

* * *

Пароход «Ницца» в тот день пробирался вверх по Амуру мимо безымянных деревень, и ветер нёс по палубе мелкий дождь вперемешку с копотью. До Благовещенска ему оставалось ещё четверо суток пути.

Но этого Полозов знать не мог.

Глава XVI

Фельдфебель пришёл к пленному на закате, когда лагерь уже ужинал.

Фельдфебель не спешил. Остановился в трёх шагах от лиственницы, заложил руки за спину и долго разглядывал Колыванова, как разглядывают лошадь перед покупкой: без злобы, без интереса, с одной только мыслью, сколько за неё дадут. Фельдфебелю было лет сорок пять. Сухой, жилистый, с аккуратно подстриженными седеющими усами и мундирной выправкой, которую не сломали ни тайга, ни дождь. Глаза у него были светлые и совершенно пустые.

За все дни плена Колыванов ни разу не слышал, чтобы тот повысил голос.

— Ефим Ильич, — сказал Фельдфебель. — Позвольте присесть.

Он опустился на корточки, достал из кармана сложенный лист и разгладил его на колене.

— Вы человек бывалый и понимаете, что к чему. Давайте без лишних слов. Вот бумага. Здесь написано, что вы, действуя от имени купца Громова, добровольно отказываетесь от притязаний на участок двадцать три, поскольку обнаружили, что права на него принадлежат законному наследнику господину Иртеньеву. Подпись, и всё. Завтра же получите воду, хлеб и перевязку.

Колыванов усмехнулся разбитыми губами.

— А послезавтра?

— Послезавтра будет видно.

— Видно мне, любезный, и сейчас, — хрипло сказал Колыванов. — Только смотреть противно.

Фельдфебель кивнул, словно услышал ожидаемое, и поднялся. Потом ударил. Резко, носком сапога в раненый бок. Колыванов дёрнулся, ловя воздух ртом, и перед глазами у него поплыли зелёные круги.

— Я не люблю этого, — сказал Фельдфебель тем же ровным голосом. — Но работа есть работа. Подумайте до утра.

Он пошёл прочь, не оглядываясь, и у костра о чём-то негромко заговорил с рослым чернобородым парнем, которого в лагере звали Стёпкой. Колыванов лежал, привалившись к стволу, и слушал, как постепенно отпускает бок. Слух у него был острый, каторжный, привыкший ловить шёпот сквозь нары и храп.

— … и пошлёшь человека на Протоку, — говорил Фельдфебель. — Пусть ждут сигнала. К четвергу чиновник из Горного управления будет на месте.

— А если этот не подпишет?

— Подпишет или нет, дело второе. Бумага у нас есть и без подписи. Главное, чтобы наследник сказал нужное слово при свидетелях.

— А потом?

— Потом он станет не нужен. Хозяин сказал ясно: свидетелей не оставлять. Мальчишку тоже.

Колыванов закрыл глаза.

«Мальчишку тоже».

Он лежал неподвижно и считал. До четверга оставалось четыре дня. Если Гарпанча дошёл до форта, а Митрич ушёл в тайгу и не вернулся… Если Полозов