Искатель - Тим Волков

получил хоть какую-то весть… Если хоть кто-нибудь в этом проклятом лесу знает, что здесь творится…

Слишком много «если». Он перестал считать.

* * *

Ночью лагерь затих. У костров остались двое часовых, остальные спали в палатках, и только ветер шуршал в хвое. Колыванов не спал. Бок болел ровной, тупой болью, вроде зубной, и мешал думать. Колыванов смотрел на небо сквозь ветви: ни звёзд, ни луны, одна серая мгла.

Шорох он услышал не сразу.

Кто-то полз. Не шёл, а именно полз по земле, осторожно, перекатываясь с локтя на локоть. Колыванов осторожно повернул голову.

Из-за корней лиственницы показалось бледное лицо. Узкое, с мелкими глазами, с родимым пятном на подбородке.

— Ефим Ильич, — прошептал Лапоть. — Это я.

— Вижу, что ты, — тихо ответил Колыванов. — Ползёшь как слепой кутёнок. Тише.

Парень замер. Караульный у ближнего костра зевнул, поскрёб затылок и отвернулся. Лапоть выждал, потом придвинулся ближе и устроился в ложбине между корнями, так, что его не было видно ни с одной стороны.

— Не думал я, что вас тут встречу, — прошептал он. Голос у него дрожал, как дрожит у человека, который долго не решался заговорить. — Я думал, вас… того. Как всех.

— Не вышло у них, — сказал Колыванов. — Живучий я.

— Да. — Лапоть сглотнул. — Я это… я не хотел. Ефим Ильич, вы мне верьте. Мне сказали только, что надо будет назваться. Фамилию свою забыть, сказать, что я Иртеньев. Что бумаги будут. Что платить будут… Сказали: тебе, Гришка, воля, если справишься. Хозяин, говорят, большие связи имеет.

— Какой хозяин?

— Не знаю. Огнев какой-то. Я его раз видел. Тихий такой, в очках. Сказал: «Ты парень простой, тебе врать не придётся, просто молчи, когда надо».

— И ты молчишь.

— Молчу.

Колыванов смотрел на него в темноте. Мальчишке было двадцать восемь, а выглядел он на пятнадцать. Тот же вечный страх в глазах, та же привычка прятать руки между колен, как семь лет назад на Сахалине, когда Лапоть выл по ночам на нарах и просился к матери. Тогда Колыванов, сам сидевший за дело куда серьёзнее, бил его за вой, чтобы не разбудил других. Бил и жалел.

— Гришка, — тихо сказал он. — Послушай меня. Хорошо послушай.

— Слушаю.

— Тебя обманули.

— Я знаю, что обманули, — быстро прошептал Лапоть. — Я не дурак. Я понимаю, какой из меня наследник. Но мне же обещали…

— Не про то я, Гришка. Ты скажи: когда тебе воля обещана?

— Ну… как бумагу примут. Чиновник приедет, я при нём скажу, что я Иртеньев, и всё.

— Скажешь. А дальше?

— Дальше воля. Деньги обещали.

— Тот, в очках?

— Он.

— А я нынче слыхал, как Фельдфебель Стёпке своему наказывал, — тихо сказал Колыванов. — «Как бумагу примут, мальчишку тоже». Про тебя это, Гришка. Других мальчишек тут нет.

Лапоть не ответил. Губы у него шевельнулись, но звука не вышло.

— Ты прикинь сам, — продолжал Колыванов ровно, без нажима, как говорят с больным. — Кто ты им? Беглый, фамилия чужая. Ты нужен, пока говоришь, что велено. Сказал — и ты уже лишний. Живой, а знаешь всё. Таких не оставляют.

— Врёте вы, — выдавил Лапоть.

— Зачем мне врать? — Колыванов едва заметно усмехнулся. — Я привязан к дереву, у меня разбит бок, и мне через четыре дня так и так конец. Мне с тобой торговаться нечем. Я просто хочу, чтобы ты знал.

Лапоть долго молчал. Где-то вдалеке ухнул филин. Караульный у костра подбросил в огонь несколько веток, и на мгновение свет упал на ложбину, на два бледных лица, склонившихся друг к другу.

— Что мне делать? — спросил наконец Лапоть. Спросил по-детски, беспомощно, и Колыванов подумал, что именно этого вопроса он и ждал.

— Ничего, — ответил он. — Пока ничего. Не делай глупостей и не показывай, что со мной говорил. Слушай. Запоминай. Кто с кем, где пост, когда смена. Если что-то случится, ты должен знать, куда бежать.

— Куда бежать?

— От них.

— А вы?

— А я здесь, Гришка. Никуда не денусь.

Лапоть долго смотрел на связанные руки, потом на разбитое лицо.

— Не могу я, — прошептал он. — Я боюсь, Ефим Ильич.

— Я знаю.

— Они меня убьют.

— Могут.

— А если я…

Он не договорил. Со стороны костра раздался кашель, потом шаги. Лапоть вздрогнул и сунул руку за пазуху.

— Ешьте, — зашептал он, торопясь. — Быстро.

Из тряпицы он выломил кусок чёрствого хлеба и ткнул Колыванову в губы. Тот взял без слов. Потом пошло вяленое мясо, жёсткое, пахнущее дымом. Лапоть совал его, не глядя, как кормят щенка, и всё оглядывался на костёр. Руки у него ходили ходуном.

— Хватит, — прожевал Колыванов. — Поймают.

Лапоть торопливо спрятал тряпицу обратно за пазуху, перекатился в сторону и в одно мгновение исчез в темноте так бесшумно, что Колыванов на миг усомнился, был ли он вообще. Только на губах остался вкус дыма и соли, а во рту ещё держалась жёсткая волокнистая горечь.

Он жевал долго, медленно, как жуют голодные люди, знающие цену каждому куску. Потом откинул голову на ствол и впервые за много дней подумал о доме. Не о форте, не о Яблоневом, а о том, чего у него никогда не было: о тихой избе, дымке над трубой, женщине у печки.

Подумал и усмехнулся самому себе.

— Дурак старый, — прошептал он. — Размечтался.

* * *

Мы сели на мель на вторую ночь, в десяти верстах выше какой-то безымянной станции.

Случилось это без шума. Не было ни удара, ни крика, только низкий скрежет по днищу да лёгкая дрожь, прошедшая по всему пароходу, как по спине испуганной лошади. Потом «Ницца» дёрнулась и встала, а машина продолжала стучать впустую.

Я выскочил на палубу в сюртуке, не успев надеть шапку. Над рекой висела густая тьма, река едва угадывалась по тусклому блеску, и где-то на мостике ругался капитан.

— Стоп, машина! — донеслось сверху. — Назад, самым малым!

Андреев появился рядом, как из-под земли, без трубки и без обычного невозмутимого выражения. В одной руке он держал фонарь, в другой багор.

— Говорил же, — буркнул он. — Не пеняйте.

— Не пеняю. Сколько?

— Если Бог