Искатель - Тим Волков

даст, часа два. Если нет, до утра.

— До утра нельзя.

— Сударь, — Андреев повернул ко мне усталое лицо, и в свете фонаря оно показалось мне старым. — Я двадцать лет на Амуре. Мели не слушают ни купцов, ни генерал-губернаторов. Хотите помочь, берите шест и идите на бак.

Я пошёл.

Следующие два часа я, купец первой гильдии и хозяин прииска, стоял по колено в ледяной воде вместе с матросами и толкал шестом упрямое днище. Руки онемели, борода обледенела, и я думал только об одном: сколько часов это стоит им там, в тайге.

Когда «Ницца» наконец соскользнула с песка и тяжело, будто с облегчением, качнулась на глубине, я едва держался на ногах. Матрос протянул мне фляжку с водкой. Я выпил, не чувствуя вкуса.

— Вы вроде купец, — сказал он, глядя на меня с каким-то новым уважением. — А шестом, как наш.

— В детстве учили, — ответил я и сам удивился, что сказал правду: далёкое, чужое детство, другая эпоха, река в другом столетии, и такой же шест в руках.

В каюте я переоделся, налил себе чаю и долго сидел над ним, не отпивая. За окном по-прежнему стоял мрак. Вынув из внутреннего кармана платок, я развернул его на колене. Запах сирени за двое суток почти выветрился, остался едва уловимый след, но я всё равно поднёс платок к лицу.

Часы показывали четверть четвёртого.

Два часа на мели. Четыре дня до Благовещенска, если не будет новых. Потом ещё день верхом до форта. А там, на Двурогой сопке, может быть, уже ничего не нужно.

— Только бы дотянули, — сказал я вслух, обращаясь неизвестно к кому. — Только бы дотянули.

* * *

Утром Фельдфебель пришёл не один.

Он привёл «наследника». Лапоть шёл за ним в той же чужой рубахе, причёсанный и умытый, с лицом человека, который всю ночь не спал и теперь старался, чтобы этого не заметили. Он ни разу не посмотрел в сторону лиственницы. Колыванов тоже старался не смотреть на него, только отметил про себя, что парень держится прямо и ноги у него не дрожат.

Это было хуже, чем если бы дрожали.

— Ефим Ильич, — сказал Фельдфебель. — Доброе утро.

— Было доброе, пока не пришли.

Фельдфебель не улыбнулся.

— Вот господин Иртеньев, — сказал Фельдфебель ровно. — Законный наследник участка. Он готов подтвердить при чиновнике свои права. Вам остаётся только подписать бумагу, и мы расстанемся друзьями.

— Расстанемся, — повторил Колыванов. — Это уж точно.

Он поднял глаза на Лаптя. Тот стоял с застывшим лицом, глядя куда-то поверх его головы.

— Скажи ему, парень, — сказал Колыванов негромко. — Скажи, что ты наследник. Пусть я послушаю.

Лапоть сглотнул.

— Я… я Игорь Романович Иртеньев, — выговорил он. Голос был тонкий, ломкий, и на «Романовиче» дал петуха. — Законный наследник…

— Достаточно, — перебил Фельдфебель.

— Нет, пусть говорит, — Колыванов усмехнулся. — Складно у него выходит. Только в моё время «законные наследники» по-другому разговаривали. Обычно сразу просили позвать чиновника и не лезли с речами к пленным.

Лапоть вздрогнул. Фельдфебель медленно повернул голову.

— Вы много говорите, Ефим Ильич.

— Мне больше нечего делать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Фельдфебель достал из кармана ту же бумагу, развернул и положил на землю у ног Колыванова, придавив камнем.

— До четверга, — сказал он. — В четверг приедет чиновник. Я хотел бы, чтобы к этому времени вы всё обдумали. Если подпишете, я прикажу дать вам лекаря и перевезти в Благовещенск. Если нет…

Он пожал плечами.

— Мальчишка, — добавил он, не глядя на Лаптя, — останется при вас. Возможно, вам станет приятнее.

Лапоть побледнел так, что родимое пятно проступило тёмной кляксой.

— Слушаюсь, — выдавил он.

Фельдфебель кивнул и ушёл. Стёпка с двумя другими потянулся следом, оставив у лиственницы одного часового. Лапоть остался стоять, не зная, что с собой делать, потом присел на корточки в двух шагах от Колыванова и уставился в землю.

— Не смотри на меня, — тихо сказал Колыванов. — Смотри на бумагу. Притворись, что читаешь.

Лапоть послушно опустил голову.

— Он что, правда меня при вас оставил?

— Правда.

— Зачем?

— Чтобы я видел, что ты с ними. Чтобы мне стало хуже.

— А вам стало?

— Стало, — спокойно сказал Колыванов. — Только не так, как он думает.

Парень замолчал. Колыванов смотрел поверх его склонённой головы на лагерь и думал о другом. О двух людях, которых позавчера вывели за ограду. Один рыжеватый, широкоплечий. Второй сутулый, чёрноусый, с такой скорбной физиономией, будто хоронил родную мать. Они тогда же и вынули у него из кармана кисет. Он ещё удивился: зачем им кисет, табаку в нём было на две трубки.

Теперь понимал.

Кисет Колыванова и сам Колыванов, «погибший», вот что они должны были принести в форт. Полозов, добрый, доверчивый, склонный верить честным лицам. Пелагея, умная девочка, но девочка, и сердце у неё мягкое. Они увидят кисет, услышат рассказ о засаде, и никто в форте не станет искать живого Колыванова. Все станут оплакивать мёртвого.

«Дурак ты, Ефим, — подумал он. — Мог бы догадаться».

— Ефим Ильич, — прошептал Лапоть, не поднимая головы.

— Что?

— Если бы я… если бы вдруг… вы бы, это, простили?

Колыванов не сразу ответил.

— Я не поп, — сказал он наконец. — Прощать не по моей части. А вот понять могу. Это иногда важнее.

Лапоть кивнул, и по щеке у него поползла слеза. Он быстро вытер её рукавом, чужим, новым, жёстким, и поднялся.

— Я пойду, — сказал он. — А то заметят.

Колыванов проводил его взглядом. Парень шёл по лагерю, сутулясь, как человек, которого только что ударили и который ещё не решил, ответить или нет. У костра он остановился, взял кружку, и Колыванов видел, как дрожит в его руках жестяной край.

«Решит, — подумал он. — Должен решить».

И сам удивился, как сильно хочет в это верить.

* * *

Во вторник вечером Полозов пошёл к Гусю.

Он не собирался. Весь день он занимался делами, потому что надо было чем-то занять руки: проверял приход угля, спорил с кузнецом о подковах, разбирал накладные. Но к вечеру понял, что не может ни есть, ни пить, ни читать. Мысли возвращались к одному: