Искатель - Тим Волков

отряд ушёл вчера в полдень. В Яблоневом сидел человек без вестей. Пелагея сказала: «Пишите коротко». Он написал: «Выступили. Жди». Больше сообщать было нечего.

Оставался Гусь.

Кладовую после ухода Рябова не отпирали. Гусь сидел один в полутьме, на лавке, свесив голову. Увидев Полозова, он не вскочил, только поднял глаза, и в них Михаил Игнатьевич с удивлением прочёл не злобу и не страх, а какую-то тоскливую усталость.

— Пришли, барин, — сказал Гусь. — Я так и знал.

— Сидите, — Полозов поставил на пол фонарь и сам опустился на ящик. — Я не допрашивать. Я просто посидеть.

— Посидеть, — усмехнулся Гусь. — С арестантом.

— С арестантом.

Они помолчали. За стеной у кого-то хлопнула дверь, зашаркали шаги, потом снова наступила тишина.

— Вы мне скажите одну вещь, — произнёс Полозов, глядя на огонь. — Просто как человек человеку. Вы же не душегуб. Я смотрю на вас и вижу: не душегуб. Зачем вы на это пошли?

Гусь долго молчал.

— У меня дочь, — выговорил он наконец. — В Хабаровске, при одной вдове в прислугах. Двенадцать лет. Мне сказали: поможешь, и забудем про твои дела. А дел у меня, барин, много. Старое, сибирское. Я бы и по закону сел, если бы поймали.

— И вы поверили, что вас забудут?

— Поверил. Они хорошо говорят. Особенно тот, в очках.

— Огнев?

— Он самый.

Полозов не пошевелился. Но сердце его пропустило удар.

— Вы его видели?

— Раз видел. В Хабаровске. Тихий, вежливый, чаю предложил. И прямо в глаза смотрел, когда говорил, что всё будет хорошо.

— В глаза смотрел?

— Смотрел, — Гусь потёр лицо ладонями. — Только вот что, барин. Я как раз тогда подумал: у человека глаза честные, а в голосе ни одной живой нотки. Как у кукушки в часах.

Полозов молча кивнул. Потом наклонился вперёд и тихо спросил:

— Что будет в четверг?

Гусь поднял голову. Взгляд у него сделался острым, цепким, и Полозов вдруг ясно понял, что перед ним сидит не жертва и не простак, а человек, который всё это время считал, взвешивал и ждал, когда придёт время торговаться.

— А вы откуда знаете про четверг?

— Я не знаю, — честно ответил Полозов. — Ваш приятель Рябов проболтался вчера, пока мы собирали людей. Сказал только: «К четвергу они всё закончат». Больше ничего.

Это была неправда. Рябов ничего подобного не говорил. Но Полозов прочитал её в лице Гуся раньше, чем успел договорить.

— Вот ведь дурак, — выдохнул Гусь. — Языкастый. Я ему сто раз говорил.

— Так что в четверг?

Гусь помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Чиновник приедет, барин. Из Горного управления. Его Огнев давно подкупил, или сам обманул, не знаю. Приедет и осмотрит участок. Там будет «Иртеньев» с бумагами, при свидетелях. Чиновник составит акт, что участок за ним, а ваши люди самовольно заняли чужую землю. И всё. Потом хоть сто человек приходите, закон уже на ихней стороне.

— Акт, — пробормотал Полозов. — Значит, не стрельба, а акт.

— Стрельба это на запасной случай. Акт для порядка.

— А если на участке окажутся люди Громова?

— Тогда их снимут. Тихо. Скажут, что хунхузы.

Полозов встал. Ноги у него вдруг сделались ватными, и он на миг ухватился за косяк.

— Сколько до участка от Яблоневого, считая по прямой?

— Два дня ходу. Три, если по тропе.

— А отряд Пелагеи Дмитриевны…

— Обходом, через ручей, дня два с половиной, — Гусь покачал головой. — К четвергу они как раз на месте будут. Только вот что, барин. Я вам скажу ещё одну вещь, а вы решайте сами, верить или нет.

— Говорите.

— На Протоке стоит второй отряд. Человек десять. Ждут сигнала.

Полозов не двигался.

— Что за сигнал?

— Не знаю. Дымом, должно быть. Или выстрелом. Но если ваши пойдут обходом на лагерь, а те десять ударят им в тыл, то…

Он не договорил. Договаривать было незачем.

Полозов стоял посреди кладовой, глядя, как свет фонаря пляшет на бревенчатой стене. Парень думал о Пелагее, о её решительном лице, о том, как она обернулась в воротах, прежде чем уйти в лес. Думал о восемнадцати людях, из которых половина никогда не стреляла по человеку. И о том, что весть, которую он только что услышал, можно донести до отряда только одним способом.

— Иван вернётся? — спросил он вслух.

— Не знаю, барин, — честно ответил Гусь. — Иван ушёл вместе с ними.

— Тогда я пойду сам.

— Куда?

— Предупредить.

Он поднял фонарь и шагнул к двери. Гусь вдруг окликнул его:

— Михаил Игнатьевич.

Полозов обернулся. Гусь впервые назвал его по имени.

— Вы человек добрый, — сказал Гусь. — Я такое сразу вижу. Только в тайге доброта плохо кормит. Вы не доходите. Вы там пропадёте раньше, чем найдёте их.

Полозов постоял, глядя на него.

— Знаю, — тихо сказал он. — Но другого выхода нет.

Он вышел, запер дверь и прислонился к стене. В голове у него было пусто и очень ясно. Впервые за много лет он знал, что делать.

Надо идти.

Глава XVII

К вечеру первого дня Пелагея перестала чувствовать ноги.

Девушка шла, потому что шли другие, и сапоги на ней, мужские, с запасными портянками, чавкали по жидкой грязи. Дождь начался сразу за воротами форта и с тех пор не прекращался: мелкий, упорный, пробиравшийся под воротник и за пазуху. Куртка на Пелагее была Полозова, широкая в плечах, до колен. Девушка про себя уже не раз пожалела, что вообще взяла её.

— Хозяйка, — негромко сказал Иван, поравнявшись с ней. — Ты пей чаще. Не по глотку, а как следует.

— Я пью.

— Ты два раза пила. Я считал.

— Вы считали?

— А как же. За тобой иду, — эвенк не улыбнулся, но в голосе мелькнуло что-то вроде тепла. — Ты не лесной человек. Но терпеливая. Сломаешься не сразу, потом разом. Я знаю такое.

Пелагея ничего не ответила. Достала флягу, сделала три долгих глотка и убрала обратно.

Тропу к Синему ручью они нашли только в сумерках. Рябов, шедший впереди под присмотром двоих, остановился у двух сросшихся берёз и показал рукой на чёрную полосу кустарника.

— Вот. Дальше топь. Гать