Совок 18 - Вадим Агарев

неё уважение в виде «Здравия желаю!». Потом какое-то непродолжительное время что-то выслушивал из неё. Затем его брови медленно поползли вверх.

— Да, товарищ подполковник… Ничего, бывает… Да, да, я понимаю, конечно! Я всё понимаю…

Я сидел тихо и слушал тутошнюю половину разговора. Вторую половину, из-за тихой мембраны телефонного наушника я домысливал самостоятельно. И судя по тому, как, и в какой последовательности у майора менялось лицо, домысливал в верном направлении.

— Рапорт? — переспросил Тютюнник, и голос его вдруг сделался медовым, как будто ему только что объявили благодарность от имени министра. — Есть рапорт, как не быть, я же сам вам вчера докладывал! Про то, что они у дежурного не отмечались и никаких командировок никому в РОВД не предъявляли… Срочно? Для доклада генералу? Ну конечно, Виктор Палыч, о чём речь… Прямо сейчас с опером вам лично в руки пришлю!

Начальник районного уголовного розыска положил трубку и уже без раздражения, а с какой-то отстранённой задумчивостью посмотрел на меня. И я впервые за всё время нашего знакомства увидел, как Геннадий Дмитриевич Тютюнник улыбается. Не щерится, не кривится и не ухмыляется, а именно улыбается. Широко, искренне и в то же время очень нехорошо. Мне очень хотелось думать, что это «нехорошо» предназначается не для меня.

— Слыхал? Утром он меня два с половиной часа в приёмной у стеночки продержал. Как школьника! А сейчас — «Геннадий Дмитриевич, дорогой, извините, что так неловко вышло!». И рапорт ему мой срочно понадобился. Для Данкова. А сам он, видишь ли, на ночь глядя едет в Большечерниговский РОВД. В самые дальние и дремучие еб#еня! Проверять, как там у них с раскрываемостью и самолично оказывать им практическую помощь!

— Так это ж граница с солнечным Казахстаном, если не ошибаюсь? Двести с лишним вёрст отсюда! — подивился я вспышке служебного энтузиазма незнакомого мне пока еще подполковника Горюнова.

— Вот именно, Корнеев, вот именно! — ехидно улыбающийся Тютюнник удовлетворённо откинулся на спинку стула. — Эвакуируется товарищ Горюнов! Куда угодно решил свалить, лишь бы подальше от Данкова. На тот случай, если генерал вдруг захочет его к себе на ковёр дёрнуть. А уж он-то обязательно захочет! Чтобы глаза в глаза расспросить. Кто и для чего начальника Октябрьского розыска в приёмной мариновал. Сегодняшним недобрым утром. В то самое время, когда его люди под пулями кровь мешками проливали…

Что ж, вот так оно и бывает. Бумага, которую майор вчера заставил написать меня, и сам, наверняка, накропал точно такую же, к нынешнему полднику стала самым дорогим для него документом. Особенно, если учесть, что бумажки эти, как и положено, прошли все этапы регистрации. Без дураков и ни в коем случае, не задним числом! Теперь такую бумажку и, желательно, за своей подписью захочет каждый причастный. Кто еще сегодня утром был саратовцам другом, сватом и братом.

— Товарищ майор, там вам ещё привет передавали.

— Кто?

— Мужик в шляпе. Он не представился.

Я описал внешность странного, но чрезмерно информированного персонажа. Серый плащ, шляпа, лет за сорок. Курит «Казбек». Когда прикуривает, делает это по-особенному, прикрывая спичку ладонью, не сгибая её. Рассказал майору, что мужик этот доподлинно знает, как у меня в квартире мебель стоит. И то, что на мой вопрос, от кого привет, ответил, что вы сами всё поймёте.

Тютюнник понял. Это было видно сразу. Лицо у него сделалось таким, какое бывает у человека, который откусил от яблока и увидел там не целого червяка, а только извивающуюся его половину.

— Лавренёв это! — досадливо поморщившись, произнёс он после паузы. — Лавренёв Александр Ильич.

— А кто он, этот Лавренёв? — заинтересованно отреагировал я на скупую реплику начальства.

— Комитет. — майор еще больше нахмурился. — За нашим райотделом закреплён. Мы с ним по литерным мероприятиям сотрудничаем. Не часто. И всегда никакого от него толку!

И сразу всё встало на свои места. Всё, что сегодня торчало из этой истории, как иголки из ёжика. И недавнее совещание у Гущина без протокола, и многозначительное молчание незнакомца в углу. И то, что приехал он не на гэбэшной тачке, а на классово чужом милицейском «уазике». Когда это гэбня на ментовских бобиках так демократично каталась⁈

— Он мне сказал, чтобы я определился, где мне жить, — проговорил я. — Потом попенял мне, что прописан я в одном месте, а живу в другом. О замечании комитетского по поводу того, что будучи комсомольцем, я аморально ночую где придётся и с кем придётся, я умолчал. Постеснялся. И, чтобы начальник мне не завидовал.

— Это он тебе не про жильё говорил, Корнеев. Гэбистам твой паспортный режим без надобности. Это он тебе дал понять, что они про тебя всё знают. Где прописан, где живёшь. И к кому за советом бегаешь, они тоже знают. А «определись» — это он тебе так предложил определиться, с кем ты. Иносказательно.

— С кем, с кем! — я тоже слегка нахмурился, услышав новые разъяснения. — Само собой, с советской милицией я, товарищ майор! С кем же ещё! Не с тихушниками же с этими! Мне с голубыми не по пути!

— Ты не умничай, старлей! И не ершись без повода! — устало поморщился Тютюнник. — Комитетовские наших людей просто так за одни лишь красивые глаза ни о чем не предупреждают. Даже тех, кого в свои «шурики» вербовать собираются.

Излагая данные непреложные истины, майор с нарастающим подозрением что-то пристально выглядывал в моих честных глазах. Заметив, что я тоже насторожился от такого его внимания, шеф спрятал свои эмоции поглубже и махнул на меня рукой. В буквальном смысле этого слова.

— Умеешь ты, Корнеев, на ровном месте настроение испоганить! Ладно, иди, работай! — всё еще бросая на меня недоверчивые взгляды, распорядился начальник.

Разговор на этом, судя по всему, и на самом деле закончился. Я поднялся и пошел к выходу.

Майор окликнул меня, когда я уже взялся за ручку двери. Как всегда, в спину.

— Корнеев!

— Да, товарищ майор? — развернулся я к Тютюннику.

Тютюнник по обыкновению смотрел не на меня, а в своё блёклое окно.

— Мне кажется я понял! Этот хмырь Лавренёв никакой не привет мне с тобой передал. Это он, сука, таким образом решил мне нервы помотать! И, чтобы я тебе на всякий случай жизнь весёлую устроил! — лицо майора разгладилось и аномальная подозрительность из его глаз мигом испарилась.