Совок 18 - Вадим Агарев

лицо пистолетом завладело! И потом с этим пистолетом на прогулку в соседнюю область отправилось! Уж ты поверь мне, Корнеев, в самое ближайшее время этот «кто-то» сам того стрелявшего подполковника лично утопит! Безо всякой жалости и сантиментов! Чтобы самому в дерьме из того сортира не захлебнуться…

— А Малышева? — уловив возбуждённо-словоохотливое настроение своего начальства, позволил я себе наивно полюбопытствовать. Так, на всякий случай. Дабы быть более информированным относительно подковёрных поползновений в нашей областной прокуратуре.

— А что Малышева? — равнодушно пожал плечами Тютюнник. — Малышева баба умная, ушлая и потому вовремя сориентировалась. И в сторону от чужой блевотины отошла. Она сегодня не закон блюла, она свою задницу спасала. Ну и твою заодно прикрыла, раз уж твоя жопа рядом с её оказались… — насмешливо хмыкнул майор. — Поэтому ты не обольщайся, что это она из уважения к тебе, Корнеев! К тебе, к такому необычайно честному и принципиальному менту.

— А я, Геннадий Дмитриевич, и не обольщаюсь! — поспешно и совершенно не лукавя, заверил я начальника. В том, что ничуть не заблуждаюсь относительно мотивов Зои Ивановны. И собственной исключительности.

— Вот и правильно делаешь! — тщательно забычковав докуренный до фильтра окурок, майор полез в пачку за новой сигаретой. — Значит, говоришь, упырь отчетливо орал, что ему бежать велели? А Колычев, кстати, это куда-нибудь в свои бумажки записал? Так-то, если по-взрослому на всё это смотреть, то это уже не его головная боль, а, Корнеев?

— Записал, товарищ майор! — успокоил я шефа. — Сам видел, как он записал! Крепко нам со следаком повезло, Геннадий Дмитриевич! Он при особой нужде правильные следы на бумаге оставлять умеет. И самое главное, не ленится это делать, когда в том есть необходимость!

— Вот это, Корнеев, очень хорошо! — майор впервые за весь разговор посмотрел на меня, если и не одобрительно, то с зарождающимся в его глазах оптимизмом. — Тем более, что теперь твой Шабашов не просто обвиняемый. Теперь он ещё ко всему и потерпевший. И терпила он не по какому-то там бытовому мордобою, а по факту покушения на него с целью убийства!

Я машинально отметил, что цинизм Геннадий Дмитриевич генерирует вполне здравый, конструктивный и в меру выдержанный. Как моральный облик слегка взбляднувшего коммуниста. Или как настоящий армянский коньяк из обкомовского буфета. Вроде бы и вегетарианский социализм сейчас на дворе, однако, мне до руководящего мной майора ещё расти и расти. Не мне, старому и всего повидавшему, а юноше наивному, пылкому, и с комсомольским билетом в кармане. Опять же, это, если забыть, что в прошлой своей жизни я Тютюнника по годам перерос уже лет на пятнадцать.

Пользуясь случаем и тем редким обстоятельством, что майора потянуло на несвойственную ему лирику, я решил с проведением разведопроса не тормозить. И продолжил дальше изображать придурковатого недоросля.

— Товарищ майор, а Горюнов-то зачем вас в своей приёмной два часа сегодня продержал? Он что, при каких-то делах у них состоит? Или, может, в доле?

Тютюнник ответил не сразу. Он долго смотрел в окно. На мокрый двор, где милиционер-водитель Вася Сустретов опять что-то ковырял под капотом дежурного УАЗа. Ковырял всё с тем же выражением лица, с которым возился и в прошлую свою смену. И с которым будет копошиться впредь. Через месяц или два.

— Ты, Корнеев, лишнего не нагнетай, не надо! Ты попридержи свою буйную фантазию… Ни в какой доле Горюнов не состоит, — оторвав взгляд от окна и повернувшись ко мне, неохотно буркнул майор. — Горюнов, он если и дурак, то никак не самоубийца! Я тут, пока ты по кустам с нашим вурдалаком кувыркался и репьи собирал, кое-что повспоминал. И у знающих людей порасспрашивал. Подполковник Горюнов после армии и учебы в средней «елабуге» до старшего опера в Ленинском райотделе дослужился. А потом на очное в саратовскую «вышку» поступил. И закончил. Мне рассказали, что он на прошлогоднем банкете в честь Дня милиции, когда подпил, то за саратовскую Высшую школу трижды тост поднимал. Понимаешь, о чем я?

— То есть…

— Я думаю, что позавчера, а может за день-два раньше позвонил ему какой-нибудь старый товарищ. И по-товарищески же попросил. Чтобы тот в нужное время придержал местного и не в меру ретивого майора. Это я про себя, Корнеев, если ты не понял! — подмигнув, как дефективному пояснил мне Тютюнник. — Всего-то на пару часиков чтобы придержал. Дабы тот у его доверенных ребят под ногами не путался. И не смог им помешать с интересующим их жуликом поговорить.

Майор криво усмехнулся.

— И еще я думаю, что про ствол и про то, что Кузнецов вдруг надумает стрелять, наш Горюнов не знал. Да и знать не мог. Он просто сделал старому другу одолжение. И я даже уверен, что бескорыстно это сделал.

Вот он и механизм. Простой и потому в большинстве подобных случаев безотказный. Трижды прав майор Тютюнник! Никакого мудрёного массонского заговора или какой-либо корыстно-коррупционной составляющей здесь нет. И не было. А самое главное, нет ни одной подписи на сколь-нибудь официальной бумажке! Просто один однокашник позвонил другому своему однокашнику. И напомнил о совместно прожитых золотых временах. Когда они, будучи офицерами-слушателями милицейской «вышки» после отбоя бегали в самовольные отлучки. Иногда по блядям, а иногда просто за портвейном. Но чаще, совмещая оба этих удовольствия в единое социально-политическое мероприятие.

Должен признаться, что ещё вчера я грешил на наших местных мудаков. Искал за спиной у саратовцев какую-нибудь ангажированную здешнюю силу, которая им помогает. А между тем, никакой силы не было. Вместо неё имело место обычное дружеское одолжение. Нашего Горюнова саратовцы взяли старой дружбой. А наших прокурорских, скорее всего, совратил их общий куратор из Генеральной прокуратуры Союза. Тот самый, который из столицы бдит за всем Поволжьем и о котором мне вчера рассказывал товарищ Копылов. Столичный куратор, который когда-то сам подмахивал ту самую отчётность и теперь вынужден сглаживать углы и нивелировать неприятные последствия. Стараясь не высовывать собственные уши из своего московского кабинета. А нашего Горюнова, тут вне всяких сомнений, просто сыграли втёмную.

Что ж, вроде бы логично и складно всё в теории получается. Но только далеко не всё в этой мозаике в безупречную ёлочку складывается! Потому что остаётся еще Шабашов и его частичный отказ от прежних показаний. И его попытка сделать ноги.

Телефон зазвонил так кстати, будто наш разговор подслушивали натовские враги.

Тютюнник снял трубку и выразил в