Искатель - Тим Волков

у нас там, мы сами клали, когда лагерь ставили. Только не спешите. Гнилые места есть тут, я покажу.

— Покажешь, — сказал Иван ровно. — Первым пойдёшь.

Рябов побледнел.

— Так я…

— Первым. Ногу поставишь, а мы смотрим.

— Иван, — тихо сказала Пелагея.

— Хозяйка, у нас восемнадцать человек. Если гать с подвохом, лучше потерять одного.

Рябов не стал спорить. Он только сглотнул, перекрестился и шагнул в зыбкую тьму. За ним, шаг в шаг, пошёл Иван. Остальные потянулись следом, цепляясь за полы друг друга, и Пелагея, замыкая цепочку вместе с Гарпанчой, всей кожей чувствовала, как под сапогами дышит топь.

Гать оказалась честной. Мокрые брёвна, уложенные в два ряда и пересыпанные хворостом, держали, хотя в трёх местах прогибались так, что сапоги заливало до щиколоток. Один из молодых рабочих, Васька Кузнецов, оступился и по пояс ушёл в жижу. Его вытащили за воротник, всего чёрного, дрожащего, с глазами навыкат, и дальше он шёл молча, вцепившись в ремень соседа.

Ночевать встали на сухом пригорке за топью, без огня.

Пелагея сидела, привалившись к стволу, и жевала сухарь. Мокрая одежда прилипла к телу. Рядом, не сводя с неё глаз, сидел Гарпанча, и в темноте его лицо казалось вырезанным из старой коры.

— Ты чего не спишь, тунгус? — спросила она шёпотом.

— Не сплю, — ответил он на своём странном, певучем русском. — Ты тоже.

— Мне не спится.

— Страшно?

Пелагея подумала.

— Нет, — призналась она. — Хуже. Мне кажется, что я всё решила неправильно.

Гарпанча долго молчал.

— Когда я молодым был, — сказал он наконец, — мой отец говорил: «Тайга не спрашивает, правильно ли ты решил. Она смотрит, пошёл ты или остался». Ты пошла. Этого достаточно.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она усмехнулась в темноте. Потом, повернув голову, заметила, что в стороне, у корней огромной ели, сидит Рябов. Один, сгорбившись, обхватив колени. Караульные стояли в десяти шагах, но он, судя по всему, этого не замечал.

Пелагея поднялась и пошла к нему.

Рябов вздрогнул, когда она села рядом, и отодвинулся.

— Не бойтесь, — сказала она. — Я с вами поговорить.

— О чём?

— О Фельдфебеле.

Рябов долго не отвечал. Дождь стучал по листве, и где-то в вышине ухал сыч.

— Вы его не видели, — сказал он наконец. — Он не страшный. То есть вроде не страшный. Росту среднего, усики, мундир старый, но чистый. Говорит тихо, вежливо. «Господа», «будьте добры». Я сначала думал: ну, офицер какой, из бывших, с понятием.

— А потом?

— Потом он вешал Фаддея.

Пелагея не шевельнулась.

— Это наш был, из артели. Он хотел уйти в первую же ночь, когда понял, куда его привели. Ему не угрожали. Просто после ужина Фельдфебель сказал: «Фаддей, пойдёмте со мной». Они вышли. А утром Фаддей висел на ели у ручья. И Фельдфебель, когда мы шли мимо, сказал, что у человека, видно, было слабое сердце.

Рябов говорил ровно, без надрыва, и от этого у Пелагеи по спине пробежал холодок.

— Он никогда не повышает голос, — прошептал Рябов. — Вот что самое жуткое. Я двенадцать лет по острогам ходил, всяких видал. Кто орёт, тот боится. А этот не боится ничего.

Она посидела молча. Потом сказала:

— А что вы там делали? Зачем вы пошли с ними?

— Я же вам говорил. Нашли в Хабаровске, предложили деньги…

— Я не про это. Я про то, что вы мне сейчас рассказали. Вы пошли с человеком, который вешает своих. Почему?

Рябов впервые поднял голову и посмотрел на неё. В темноте она не видела его глаз, только слабый блеск.

— Потому что я трус, хозяйка, — сказал он просто. — Вот и вся причина. Трусом родился.

— Не думаю.

Рябов открыл рот, но не нашёл, что ответить.

— Поспите, — сказала она. — Завтра трудный день.

* * *

Полозов вышел из форта в среду на рассвете.

Он уходил так, как уходят люди, которые знают, что ничего не успеют, но всё равно идут. С ним были двое: кузнец Савва, огромный, молчаливый мужик с руками как лопаты, и четырнадцатилетний Егорка, сын плотника, знавший окрестные тропы лучше любого взрослого. У Полозова за плечом висела берданка, которую он держал так, словно боялся нечаянно обидеть.

— Вы, Михаил Игнатьевич, главное, не геройствуйте, — сказал на воротах дед Матвей, сторож. — Вы человек учёный, вам не по тайге.

— Знаю, дед.

— Тогда зачем?

— Затем, — Полозов поправил очки, — что ей про Протоку знать надо.

Он обернулся. Форт стоял за спиной, чёрный и тихий, только в окне конторы теплился слабый огонёк. Там, за запертой дверью кладовой, остался Гусь, который ночью впервые за всё время попросил не воды, а Библию. Полозов принёс ему Евангелие. Теперь вспомнил, что не спросил, нашёл ли тот в нём утешение.

— Идёмте, — сказал он.

Егорка кивнул и пошёл вперёд, ловко, как лисёнок, уходя в мокрый подлесок. Савва зашагал следом. Полозов замыкал, и в голове у него, как заевшая пластинка, крутилось одно: два дня разницы. Отряд ушёл в понедельник, они выходят в среду. Это значит, что догнать невозможно. Это значит, что Пелагея придёт к лагерю в среду вечером, а он только в пятницу.

Он шёл, потому что останавливаться было нельзя.

* * *

В среду, в сумерках, отряд вышел на гребень над Двурогой сопкой.

Сначала Пелагея увидела только огни. Три костра, выстроенных в ряд, горели внизу, в узкой лощине, и свет их выхватывал из тьмы палатки, брустверы, тёмные силуэты людей. Лагерь был больше, чем она ожидала. Основательнее. Не стоянка, а маленькая крепость, обнесённая земляным валом, с сторожевыми вышками и пирамидой ружей у входа.

— Двадцать два, — прошептал Рябов, лёжа рядом. — Может, двадцать пять с караулами.

— А пленные?

— Вон там, — он показал в дальний угол, где у большой лиственницы темнела неподвижная фигура. — Он.

Пелагея задержала дыхание. Колыванов сидел, прислонившись к стволу, голова его опустилась на грудь. Он не шевелился. Издалека нельзя было понять, жив ли.

— Живой, — тихо сказал Иван. Он лежал по другую сторону, и в его голосе не было сомнений. — Дышит. Вон, плечо ходит.

— Как мы его достанем?

— Ночью. Когда большинство спит. Караулов пять, не больше. Я двух возьму,